— Ты неправильно понял… — но неуверенность в ее позе говорило о другом, что и заметил напротив стоящий человек.

— О, я правильно все понял! И правда, солидный мужик, — заскрипел и лениво оперся об косяк. Его глаза старались меня принизить или придавить плиткой, хотя было проще сломать карандаш, чем точить об меня свой кол. — С таким бы, и я смог бы переспать. Хотя тут не его внешность или даже душа имеет смысл, а как его состояние. Серьезно, Катя? Я мало тебе давал? Мало тебя трахал? Мало поил, кормил, одевал?

Дергаюсь, но возникшая ладошка помогает мне устоять на месте. Я не сторонник защиты чести людей, однако ни в коем случае не позволю принижать их, как бы человек не выставил себя в свете. Любая ошибка человека не простительна, но она имеет свое объяснение.

Комната заполняется каким-то кислым смрадом и не остается сомнения. Ее муж пьян. Запах пива заставляет меня съежиться, передернуть плечами и вонзить в него пристальный взгляд. В таком состоянии он мог сделать что угодно.

— Ты, лживая дура, только и делала, что строила из себя невинную и покалечившуюся овечку. Твой образ не был настоящим, всего лишь маска, которая раскрылась, как только ты начала бегать по мужикам. Сколько их у тебя было?

— Миша, пожалуйста, не говори то, о чем можешь пожалеть, — умоляюще просит его и делает шаг к нему. Он кривится в лице.

— Не подходи ко мне. Вдруг ты заразная.

— Лучше по-хорошему заткнись! — не выдержав, выплюнул и сам сделал шаг.

— Слушай, будь умным, вали нахрен отсюда, пока тебе не поздоровилось. Ты для меня никто и останешься тем, кто не может держать свой член в штанах.

Мышцы разгорячаются, и я с рыком наступаю на него, пока перед нами не появляется маленькая фигурка его жены. Она упирается руками в мою грудь, оттаскивает меня от него, хотя я остаюсь неподвижен. Внутри разгорается всепоглощающее пламя ярости. Никто не смеет указывать мне!

— Не смейте драться в моем доме!

Мы тщательно игнорируем предостережение Кати. Наши с ним взгляды скрещиваются в мысленном поединке, где я готов расположить свои руки на его шее и придушить. Этот придурок мнит себя царем, считая, каждый должен отдавать ему что-то ценное. Скрещивает руки на груди и вздергивает подбородок, как будто это делает его величественным во многих смыслах. Урод! Так бы и плюнул ему под ноги.

— Маловероятно я буду слушать того, кто не может стоять на ногах, — поспокойней, пусть и раздражение плещется в словах, выговариваю. — Оставь Катю в покое. Ты ничего не решишь, если будешь на нее нападать.

— Правда, что ли? — Всплескивает руками и истерично хохочет. — Зато пускай познает, какого это, когда слова жалят. Да, милая?