Всем известно, что в Болонье ты можешь выйти на улицу хоть в занавеску завернутый – и никто тебя не осудит. Каждый волен ходить как ему удобно – в пижаме, тапочках. Потому что здесь был основан старейший университет в Европе, и значение имеет то, кем ты являешься – как говоришь, о чем думаешь, а никак не обувь, которую ты носишь. Я не раз слышала, как Беатриче бормочет: «Это невозможно, Эли. Невозможно так ужасно одеваться». А вот мой отец как раз зажил бы тут великолепно; я все говорю ему, чтобы он переехал, что он бы возил Вале на матчи и мне было бы удобно. Но он такой упрямый – хотя Болонья ему нравится. И потом, сейчас он уже слишком зависит от Иоланды, от ее турне по паркам Валь-ди-Корния в деревенских театрах с пятью десятками пластиковых стульев, с брускеттами и напитками после спектакля. Надо видеть, как они вместе гуляют по набережной, держась за руки.

В общем, Беа в Болонье страдала. По субботам, когда не надо было ни идти на занятия, ни встречаться с новыми друзьями (на статистическом учились одни ботаники, говорить с которыми ей было не о чем), ни навещать родственников в Т. (о Габриеле я скажу позже), она отправлялась в паломничество на виа Фарини, к витрине магазина «Эрмес». Забраковав батончик со злаками, съедала яблоко в качестве обеда и сосредоточенно разглядывала манекены. Я знаю, потому что пару раз тайно следила за ней; было видно, что она страстно хочет попасть внутрь. Она пожирала глазами богатых болонских синьор и японских туристов, которых обслуживали с большим вниманием и почтением, точно набобов; их бумажники лопались от кредитных карт, а у нее не было и пятидесяти центов, потому что она по-прежнему отвергала деньги отца, и я часто помогала ей платить за жилье.

Я вижу, как она стоит там час за часом. Я шла пить кофе с новыми друзьями, возвращалась и находила ее все в том же виде: спина прямая, на лице читается упорство, вся поглощена изучением убранства магазина. Она так хотела получить свое будущее, так серьезно мечтала о нем с широко распахнутыми глазами, что потом шла к своему успеху как танк. Неужели же моралисты от моды своими уколами и снобизмом могли ослабить ее волевой напор?

Признаюсь, в последние годы, глядя на усыпанную бриллиантами Беатриче в Каннах или на балу Мет-Гала, я даже получаю удовольствие. Сплетники зря стараются, когда пишут, что она пролезла как-то по знакомству, по рекомендациям. Это неправда. Беа была одинока и бедна и имела единственную подругу, которая ее очень любила, хотя в тот период, может, и вела себя по-скотски. Я ненавижу потребительство: не думаю, что шопинг способен поднять планку счастья хотя бы на миллиметр. Но я знаю, что пришлось вынести Беатриче; хоть я и предпочла бы, чтобы она тратила деньги на реконструкцию школ, больниц, мне весело от мысли, что, явись она теперь на виа Фарини, – купила бы весь «Эрмес» с потрохами, а одетые в черное красавицы-продавщицы попадали бы в обморок, узнав ее.