Мы вернулись в кухню. Мама уже нарезала кубиками сыр и открыла бутылку вина, а Кристиан с гитарой в руках собирался исполнять «Мы одиноки» Васко Росси. Начал, потом прервался:
– Так, значит, его можно тут встретить, Элиза? Если поехать в Дзокку?
– Кого, Васко?
– Да. Говоришь, мне подскажут, где он живет? И можно будет попросить автограф? Деликатно, чтобы не надоедать… Эх, если я его обниму, то разревусь, честное слово!
– Если хочешь, я с тобой съезжу, – выдал вдруг Лоренцо ни с того ни с сего. Взял кусочек томы, попробовал с напускной непринужденностью. – Завтра воскресенье, занятий нет. Мне будет приятно, правда.
Я не могла понять. Лоренцо избегал людей и был даже слегка заносчив. Снаружи этакий революционер, а в душе буржуа. Имел абонемент в оперный театр и, наверное, ни разу в жизни не бывал на колбасном фестивале. И вот даже он был очарован, он уже полюбил их – а я и радовалась этому, и ревновала.
После первого литра вина мама придвинула свой стул поближе к Лоренцо и сократила дистанцию. После второго литра села чуть ли не на него и запустила пальцы в его прекрасную белую шевелюру:
– Ты прямо как Маленький лорд с этой прической, только ты еще и красавчик…
И начала перебирать, ерошить его волосы, игриво и с явным удовольствием погружая в них руки, а он – вероятно, от неожиданности – покорно позволял.
– Мама, – вмешалась я, – полегче, это же мой парень.
Она, прервавшись, взглянула на меня в полном изумлении:
– Правда? Разве он не парень Беатриче?
Я ей не говорила, да. Но с другой стороны, разве она меня когда-нибудь слушала? Смотрела, удостаивала своим вниманием? Я думала, она сама догадается. Думала, она способна вообразить, что даже такая, как я, может иметь парня, и даже не самого дерьмового, а самого красивого. Но нет. Я снова закипела. Хотелось придушить ее. За что? За то, что оставляла меня двум незнакомым библиотекаршам, когда мне было четыре.
Я не успела бросить ей в лицо обвинение, потому что вошла Беатриче.
В брючном костюме (взятом напрокат), лаковых туфлях и с пальто на руке: элегантная, в боевой раскраске, усталая. Вернулась после восьмичасовой работы на выставке, где только и говорила: «Здравствуйте!» да «Добрый день, чем могу помочь? Колонна Б? Сюда, пожалуйста!» И на лице у нее явно читалось, что видеть она больше никого не может, что от человеческого рода ее воротит и что она с удовольствием бы всех поубивала. Но, когда она увидела Аннабеллу, ее лицо преобразилось.
Она побежала к ней и восторженно бросилась в ее объятья, что вызвало у меня новый приступ злобы и ненависти. С этого момента они только и делали, что болтали, секретничали, откровенничали – но в полный голос. Они, мол, хорошо знают эту каторгу, эту работу с людьми, эту публику, которая иногда бывает просто невыносима, которая вываливает на тебя все свои проблемы, разочарования, а ты должен глотать все это, прикусив язык. Вот что значит