Потом ночью, когда Беатриче обрабатывала фотографии, прибавляя белого и делая свои ноги стройнее, а моя мать с Кристианом уже спали, устроившись в кухне, словно два бойскаута, Лоренцо похлопал меня по плечу, возвращая в реальность. Я недовольно обернулась. Он лежал на боку, весь взбудораженный, я же хотела вернуться к своей книге.

– Эли, – начал он, – как тебе, наверное, привольно в детстве жилось… Не знаю твоего отца, но если он хоть чуть-чуть похож на твою мать, то ты росла просто как в раю.

Я положила на тумбочку «Спокойный хаос». Название книги идеально подходило к моему состоянию; переплюнуть его могли, может, только «Гроздья гнева».

– Лоренцо, – спокойно ответила я, – я все детство пялилась на одну и ту же пару гор, пока моя мать куда-то уходила, бог знает где пропадала и возвращалась в два часа ночи. Когда я заболевала, но чувствовала себя не очень плохо, она усаживала меня к телевизору на восемь часов. А когда заболевала серьезно – я вообще молчу. По вечерам меня кормил брат. Я выросла на пицце и картофельных палочках. Я годами ходила одетая как пугало, не зная об этом, и все надо мной смеялись. Сейчас, погоди, покажу тебе рай.

Я подняла майку, обнажив безмолвный белый шрам в левой части спины.

– Еще вот столечко, – я показала пальцами, сколько именно, – вот столечко, Лоренцо, и меня бы забрали социальные службы.

Лоренцо опустил глаза, сел. Потом поднял взгляд и посмотрел на меня с такой серьезностью, которую я никогда не забуду:

– Я понял, было нелегко, Элиза. Но, возможно, однажды ты напишешь книгу. А я со своей дружной семьей, со своими учебными каникулами за границей, с внешней безупречностью стану тем, кем не хочу быть.

* * *

Простите, что не понимала вас. Вы оба, Лоренцо и Беатриче.

Раньше я и вообразить не могла, что мне в голову вообще придет подобная фраза. Но рассказ для того и нужен: чтобы осознавать.

Первая сессия завершилась у меня вереницей тридцаток. Беатриче получала то 22, то 23, Лоренцо в среднем сдавал на 26, что для него означало провал: идеальный сын не может приносить такие посредственные оценки. С другой стороны, революционный поэт не может изучать инженерное дело. Моравиа был давно забыт. И я – иногда я просто гений – пыталась утешить его:

– Слушай, это сложно: физика, металлургия. Не то что современная поэзия!

– Я знаю, – мрачно отвечал он.

– У тебя будет суперработа потом, с мегазарплатой, – смеялась я, – а я буду безработная.

Но Лоренцо не смеялся.

А Беатриче – и того меньше.