Думаю, что в начале 2006-го она была на грани депрессии. Похороненная заживо в этом чулане, бледная, хмурая, с сальными волосами – прямо как мой отец. Дошло даже до того, что она и слышать не хотела о новых фотографиях. Переделывала старые, иногда публиковала и чувствовала себя так же, как я всю жизнь до этого: аутсайдером.

Она не хотела выходить, заниматься в библиотеке вместе с другими ребятами, как я. Не стремилась ни с кем знакомиться. Звонила домой раз в три недели узнать, как там Людовико – единственный из всех родственников, кто для нее что-то значил, – а дела у него были плохи: проблемы в школе, проблемы с наркотиками. Ее сестра Костанца даже не здоровалась с ней; на отца она наложила даже еще более сильное табу, чем на смерть матери. Она была одна во всем мире. А я что?

А я не хотела этого замечать. Я была слишком счастлива и не собиралась портить себе праздник из-за этих двоих, которые всегда были такими красивыми, счастливыми, удачливыми. И которых я все же любила, вроде бы.

Которых все же любила.

Которых все же люблю.

Теперь моя очередь, думала я. Хватит, наелась: дайте мне хоть немного понаслаждаться, ради бога! К тому же где-то в самой дальней галактике внутри меня я ощущала, что это счастье не совсем настоящее и долго не продлится. Что хоть я и царю тут, на втором этаже на виа Маскарелла, мир вокруг уже работает на Беатриче. Я не могла этого знать, однако за океаном Марк Цукерберг уже начал действовать и вовсю старался, чтобы выпрямить дорогу к будущему для моей бывшей лучшей подруги. Все то дерьмо, что она вынесла в этой комнатке из «Преступления и наказания», на самом дне, считая каждый цент, плача по ночам, в итоге только еще больше распалило ее и побудило запрыгнуть на счастливый поезд, который проходит только раз. И она села на него – о да, села! – с ножом в зубах и автоматом наперевес.

Такая, как она, не могла проиграть. Не спрашивайте почему; это просто было очевидно, и, разумеется, краткий период неудач не мог разорвать волшебную прямую линию, о которой мечтает любой капиталист, – бесконечный подъем.

Поворотный момент ждал Беа за углом и решительно явился к ней двадцать второго февраля, в день ее двадцатилетия, в образе молодой преподавательницы без комплексов, которая вела – и до сих пор ведет – онлайн-курс по статистической обработке баз данных. Некоей Тицианы Селлы, которую я специально разыскала несколько лет назад одним печальным, дождливым, мрачным вечером – после того, как выпила средь бела дня, что для меня нетипично. Я проследила за ней от статистического факультета и обвинила в том, что она помогала рушить мою жизнь.