До сих пор помню лицо Лоренцо, когда он впервые увидел мою мать. А она, надо признать, в тот период была в прекрасной форме. Может, и переборщила слегка с цветами за ухом, с длиной юбки, с деревянными украшениями, но зато прямо-таки светилась счастьем. И Кристиан тоже. Он по-прежнему не изменял себе, то есть своей молодости: крашеные волосы собраны в хвостик, рубашка цвета фуксии, кричащие «найки». Я просто не могу вспоминать его потом прикованным к креслу, с капельницей на руке и в этих неоново-зеленых кроссовках, и как мой сын восторженно бросается ему на шею: «Обалдеть, дедушка!»

В первые полчаса Лоренцо был совершенно ошалевший. Смотрел то на нее, то на него и никак не мог прийти в себя. Не знал, как двигаться, как себя вести. А когда мама сняла сандалии вместе с носками, уселась, с крестив ноги, на диван и вытащила маленький пакетик для заморозки, набитый марихуаной, он вообще побелел.

– Это все твой брат виноват, – сообщил мне Кристиан, указывая на маму. – Пичкает ее этой штукой, а она не может отказаться.

– Представляю… – пробормотала я и опасливо глянула на Лоренцо.

– Теперь, поскольку «Вави» закрылась, – продолжал Кристиан, – он решил заняться выращиванием. Там, в районе Гральи, еще с четырьмя такими же отмороженными. Сколько раз я ему говорил – да, Аннабелла? Никколо, тебя посадят, плантация – это уже распространение, а не личное использование! – Он сурово посмотрел на меня, потом на Лоренцо. – Но этот парень больной на голову.

Мама свернула косяк, прикурила, с улыбкой передала его Лоренцо и взяла меня под руку:

– Давай, покажи мне дом!

Из-за марихуаны и беспорядочного режима – раньше трех она никогда не ложилась – вокруг глаз и рта сгустились морщинки, кожа как-то посерела, но сама мама словно бы в противовес всему этому вела себя еще более по-детски, чем обычно, разражалась смехом без причины, распахивала чужие шкафы и с любопытством заглядывала внутрь.

Однако, к моему большому изумлению, в тот вечер случилось нечто необыкновенное: я перестала ее стыдиться.

Тут, в Болонье, в моем доме (который, между прочим, оплачивал отец) ее неуместные шутки, детские движения, все то, от чего я раньше так бесилась, теперь даже казалось забавным. Это было ее дело: марихуана, букет в волосах, серьги-солнышки. Ведь я – не она. И я хотела простить ее.

– Ты мне не говорила, что твоя мать такая… – пролепетал Лоренцо, когда ему удалось отвести меня в угол, – такая… – Замешательство отбило у него дар речи. – Сильная!

«Сильная? – подумала я. – Это шутка такая?» Он замолчал. Я догадалась, что вертелось у него на языке: «Как это возможно, что от такой экстравагантной личности появилась ты, такая предсказуемая, дисциплинированная, домашне-библиотечная?» К моему разочарованию, он сдержался; а я бы охотно объяснила, что как раз именно потому, что ее приступы ответственности никогда ничем не заканчивались, я и получилась такая серая.