Мне стыдно, конечно.

Я понимаю, что Беатриче, с Селлой или без, в любом случае вышла бы на свою дорогу, только, может быть, помедленней. Но я ведь тоже человек, и мне нужен был козел отпущения.

Что сегодня там у Беатриче с профессоршей, которая между делом консультирует множество агентств, в том числе и модных, я не знаю. Факт в том, что утром в день своего рождения Беатриче проснулась чернее тучи. Отказалась от круассана со свечкой, который я ей приготовила, и поплелась в ванную чистить зубы и собираться на этот «дерьмокурс, посещение которого обязательно, мать его». Когда она одевалась, я, дрожа от возбуждения, появилась у нее в дверях с подарком в руках – с совершенно потрясающей вещью, на которую копила несколько месяцев. Но Беатриче, бросив на меня раздраженный взгляд, злобно произнесла:

– Нечего мне праздновать, нечего, ясно? А теперь исчезни. – Она вытолкнула меня из комнаты. – Я хочу умереть, и все.

Она ушла, хлопнув дверью, оставив меня одну в беспомощном состоянии. Я положила подарок на ее микроскопическую тумбочку. Завернула круассан в фольгу и отправилась заниматься к себе в комнату, поскольку от расстройства теперь уже не хотела никуда выходить. Я ждала, что она вернется в полдень, но она не пришла. Я ждала весь день и уже начала беспокоиться: она ведь сказала, что хочет умереть. Это было серьезно или так, для красного словца? Могла она совершить самоубийство? Я не верила в это, но вдруг… Может, я недооценила ее страдание. Может, я вообще ее не знала. Я сто раз звонила ей на мобильный, но он был отключен. Когда вернулся Лоренцо, я разревелась от накопившегося напряжения и умоляла его пойти на поиски. Куда? Я не знала. «Но надо же что-то делать!» Пока я говорила все это, я надевала пальто, обувалась, и, когда уже открыла дверь, появилась Беатриче. Преображенная. Что-то новое с волосами, незнакомый тренч, вся такая веселая, с бутылкой дорогого шампанского в руке.

– У меня день рождения или нет? Давайте открывать, у нас есть штопор?

Мы с Лоренцо потрясенно переглянулись. Беатриче достала мобильник, включила его и даже заказала доставку пиццы, которую мы потом ели прямо из коробки: студенческий пир.

«Что случилось?» – хотела я спросить. Но она словно отгородилась защитным полем, которое не давало этого сделать. Пиццу оплатила она, но такое шампанское купить сама не могла. Волосы были потрясающие, новый цвет удивительно шел к лицу, к глазам – тот самый теплый темно-шоколадный оттенок, который она уже не станет менять. Ее не было весь день. Я сгорала от любопытства, но в то же время ощущала, что не хочу ничего знать. Что в глубине этого сверкающего великолепия пролегла трещина. Брешь между мной и ею.