– Сегодня канун Рождества, а мы еще даже елку не поставили.
Я знала, что он мне это предъявит: дети такие консерваторы. Я, вздыхая, ставлю на пол сумки с покупками и падаю в кресло, не сняв пальто. Вале не прекращает играть, чем безумно меня раздражает. Потом обвиняет дальше:
– Тебя в последнее время просто нет.
Я закрываю глаза.
– Я сейчас очень занята, прости.
– Ты всегда занята.
Я пытаюсь защищаться:
– Работа – это важно, это фундамент. – Самое противное – что я вру, потому что я даже работу запустила из-за этой ведьмы. – Если у тебя нет занятия, увлечения, то нет и свободы, ничего нет.
– У меня и так уже ничего нет.
Дети вдобавок еще такие драматичные.
– Неправда: у тебя футбол, школа, много друзей.
– С которыми ты мне не даешь встретиться на Новый год.
– С которыми ты, когда придет время, увидишься и на Новый год.
– Хорошо, но семьи у меня нет.
Я начинаю сердиться:
– Как ты можешь такое говорить, придавать столько значения какой-то елке! – Мне жарко, я снимаю пальто. – У тебя есть бабушки-дедушки, которые тебя обожают, дядя-идиот, который тебя любит, и…
– Мама, – прерывает он. – Ты уже целую неделю не в себе, целыми днями и ночами сидишь там и пишешь, ничего не помнишь, холодильник пустой.
Мне возразить нечего, потому что он прав. Я чувствую себя дерьмовой матерью и сознаю, что всегда такой была. Он заслуживает объяснения: он мой сын, ему двенадцать, он не дурак и уже не маленький.
– Я пишу одну очень