– К Рождеству?

– Ну, как можно скорей.

– Это что, статья?

Вот всегда дети с миллиметровой точностью засовывают тебе палец в рану, и меня это выбешивает.

– Ой, никогда ты моей работой не интересовался, и именно сегодня вдруг приспичило? Я пойду воду для бульона греть, уже час.

Я оставляю его заканчивать игру, которую он поставил на паузу. Иду на кухню, набираю воду в кастрюлю, бросаю бульонный кубик и машинально включаю телевизор. Там новости, но мне некогда следить за ними: я занята тем, что накрываю на стол и обвиняю себя за это утро, проведенное в библиотеке над книгой про этрусков, а не с сыном за украшением рождественской елки. Я всю жизнь обвиняла свою мать, а в итоге стала даже хуже нее.

Бульон готов, я кидаю тортеллини и слышу имя Беатриче. Как обухом по голове. Бам! Оно выстреливает из телевизора. Как кулаком в грудь. Я резко оборачиваюсь, словно меня выследили и накрыли. По TG2 тоже о ней говорят, боже ты мой. Целый репортаж – и не в конце, после культуры и спорта, а в середине. Я сжимаю половник, цепляюсь за него. Валентино приплелся на кухню с мобильником в руке, садится, не отрываясь от экрана, потом поднимает голову и видит Беатриче во весь экран:

– Абсурд какой-то это все, да, мам? О ней везде говорят. А ты знала, что она из Т.?

Я снова отворачиваюсь к плите, помешиваю тортеллини, следя, чтобы не переварились. Меня прошибает холодный пот.

– Ну да, – комментирует он мое молчание, – ты же небось даже не знаешь, кто она, Россетти. В общем, она из Т., твоего возраста, и, может, вы там даже пересекались где-нибудь. – Он смеется над абсурдностью такой возможности.

Не хочу снова врать сыну и потому упорствую в своем молчании и лишь молюсь, чтобы репортаж скорей закончился. Ставлю на стол тортеллини, тарелки. Когда мы начинаем есть, новости сменяются потоком бессмысленной рекламы.

Вале ест с удовольствием: это его любимое блюдо. В какой-то момент я решаюсь и, не донеся ложку до рта, говорю:

– Дай мне два часа. Не больше, обещаю. Я правда должна дописать эту вещь, это жизненно важно. Потом спустимся в подвал, клянусь тебе, и принесем елку.

Вале, бросив на меня косой взгляд, разочарованно берет телефон и делает вид, будто кому-то отвечает.

– Елку ставят восьмого декабря, а не двадцать четвертого. Пиши себе сколько влезет.

Я кладу ложку, подавив глубокий вздох. Очень трудно не вывалить перед ним сейчас на скатерть всю правду.

Пересекалась ли я с Россетти? Пересекалась?