– Нет.

– А ребенок? – после долгого молчания так тихо спросил он, что ветер почти унес слова.

Я отошла на несколько шагов, потом вернулась к нему.

– У меня родился мальчик. Я назвала его Лорином в честь герра Майера. Когда ему исполнилось почти два года, я оставила его и уехала в Париж, чтобы разбогатеть, как говорят.

– А что с ним стало?

– Не знаю.

Я тупо смотрела на долину, которую знала как свои пять пальцев. То там, то сям виднелись новые здания: нелепо большой отель, начало подвесной дороги. Да, перемены добрались и сюда.

– Я увидела его только еще один раз и отдала на усыновление. Он знал приемную мать лучше, чем меня, так что это имело смысл.

– Тяжело, наверное, было, – заметил он, глядя на долину, а не на меня.

– Я была молода и эгоистична, – пожала плечами я. – Конечно, нелегко. Не надо было его оставлять. И я так и не пришла после этого в себя. Вот такая черная дыра.

Я села на скалу, а он присел на корточки рядом.

– Пошли дальше, – пригласила я и повела его по тропе к перевалу.

Я называла ему горы и цветы, которые узнавала, постепенно вспоминая все больше. В конце концов голод и жажда взяли верх, и мы вернулись в долину.

– Сейчас пойдем в ресторан, – сообщила я, понимая, что выбора нет. – Там могут быть мать и сестра. Мы владели заведением.

Мы прошли несколько шагов, и я остановилась.

– Джим, я боюсь.

– Слушай, Роза, – сказал он, касаясь моего локтя, – самое плохое позади. Ты не сдвинешься с места, если не оставишь свои страхи.

И легонько подтолкнул.

Джим открыл дверь и пошел впереди. Гул голосов стих, и все местные уставились на нас. Я держала ручку двери, пропуская Джима вперед. Люди, окинув нас взглядом, возвращались к своим беседам. Здесь мало что изменилось, разве что скатерти сменили на красные – раньше они были зеленые – да стопочка меню лежала на барной стойке. Раньше у нас был один или два экземпляра, и мать ревностно хранила их около кассы. Стоит ли говорить, что наши завсегдатаи знали меню как свои пять пальцев.