Она никогда не обгорает и не покрывается волдырями. Но, как бы то ни было, после того как Лорин Майер притащил нас с Джимом к себе домой, он втолкнул меня в ванную, дал мне в руки синюю баночку крема Nivea и сказал намазать толстым слоем. Некоторые увлажняющие кремы впитываются в кожу почти мгновенно, а другие остаются поверх нее.

Чувствуя себя странно беспечно, я намазала так много крема, что вышла из ванной как глазированный пирог. Джим и Лорин сидели за столом и пили кофе, между ними на столе стояла тарелка с толстым штруделем, посыпанным глазурной крошкой, ожидающим, когда его нарежут. Рядом была бутылка шнапса и три рюмки. Герр Майер наполнил их и передал мне и Джиму. Он поднял рюмку.

– Роза Кусштатчер, я знаю тебя с рождения. Я был женат на твоей матери. Был отцом твоей сестре. Беспокоился о тебе почти тридцать лет, и, даже хотя ты и миссис Митчел, давай перейдем на «ты».

Я подняла рюмку.

– Хорошо, принимается.

– Роза, не плачь, – предупредил он, потянувшись через стол и продев руку мне под локоть. Мы поднесли рюмки ко рту и выпили шнапс. Я сразу почувствовала вкус.

– Малина, – ахнула я.

– Да, сам сделал.

Он улыбнулся и повернулся к Джиму.

– И вы тоже, мистер Митчел, – сказал он на ломаном английском, наполняя свою рюмку. – Меня зовут Лорин. Я зову вас Джеймс.

Они чокнулись и хлопнули по рюмочке.

– Danke[40], – ответил Джим. – Зови меня Джим.

Я закрыла глаза, потом открыла. Мне хотелось ущипнуть себя за руки. Наверное, это сон. Я сидела там, где все началось, с человеком, ставшим моим ангелом-хранителем, но с Джимом из Нью-Йорка, человеком, кому не доверяла моя лучшая подруга.

– Я нарежу штрудель. Купил сегодня утром в булочной.

Лорин взял нож для торта. Мамин нож, свадебный подарок от крестной. Я погрузилась в воспоминания. А я-то думала, все забыто.

– Что это значило? – спросил Джим.

– Он просил нас называть его по имени и говорить du, ты. У французов тоже есть tu.

– Это важно, да?

– Очень важно, – подтвердила я. – С этого момента мы зовем его Лорином.

– У него всегда такие пироги дома?