Джим направился к дальнему концу бара, где обычно сидели герр Майер и Томас, и выдвинул стул. У меня выбора не было, и я села на скамью у стены, рассматривая зал.

Юный официант ставил на поднос напитки, а за барной стойкой женщина средних лет беседовала с мужчинами.

Официант раздал напитки и предложил нам меню.

Я нервничала и даже не взглянула в него, зная, что ничего не изменилось, и заказала на итальянском.

Ой, ma chère, думаешь, я сглупила? Так далеко зайти и не воспользоваться возможностью вплыть в зал и похвалиться?

Я предполагала, что деревенские наслышаны о моих успехах за эти годы.

Хорошо помнила, как по Оберфальцу, где известен и обсуждается каждый твой шаг, разносят сплетни. Но во мне до сих пор жила неуверенная в себе девчонка, много лет назад подававшая в баре пиво и кнедлики. Мне, годами репетировавшей эффектное появление на публике, хотелось просто прошмыгнуть незамеченной, поесть и так же, не раскрывая своего имени, исчезнуть.

Джим поднял кружку пива.

– Выпьем.

– Zum wohl, – ответила я. – Здоровья.

Делая заказ, я мимоходом спросила официанта о владельцах ресторана. Он назвал Деметцев, что объясняло отсутствие матери и сестры. Деметцы мне всегда нравились.

До войны у них был бакалейный магазин, потом их вынудили продать его Рамозерам.

– Твое лицо, – показал Джим, набивая рот супом-гуляшом. – Обгорела, вся красная.

Я коснулась щеки – она горела.

– После обеда нужно где-то добыть крем.

Рамозеры еще владели бакалейным магазином, они процветали и при оккупации. Я прошла вперед, опьяненная знакомым запахом тмина и ржаной муки от schüttelbrot, местного хлеба, который сушили в сетках, свисавших с потолка, копченым запахом ветчины с белым салом под темно-лиловой корочкой, подсушенной на воздухе и приправленной специями.

Я подошла к прилавку.

– Guten Tag, – машинально сказала я и нахмурилась.

Я не собиралась говорить по-немецки, но слова сами слетели с языка, и теперь ничего не оставалось, как продолжать.