И снова слезы бегут по щекам. Но теперь у них уже другая причина.

Сажусь в кресло, поглаживаю живот и укачиваю себя. Отгоняю навязчивые мысли об этом ребенке. Не мой он. Я не имею на него права.

Но если продолжу встречаться с Вовой и буду приходить домой к Эле и Виктору, то буду видеть и малыша. Это все равно что растравливать раны солью!

Нельзя к нему привязываться, он чужой. Правильно сказал Виктор: я всего лишь живой инкубатор для их ребенка. Нельзя забывать об этом.

С тех пор как я связалась с этой семейкой, в моей жизни происходят одни потрясения. Но нужно быть благодарной за то, что Илья идет на поправку.

От Вовы пиликает сообщение, но я не открываю его. Сама звоню маме.

Мне нужно поговорить хоть с кем-то, пока совсем не слетела с катушек.

– Привет, мам, – говорю тихо. – Не поздно?

– Что ты, Катюш, привет. Как ты там?

– Да нормально. А вы как? Как Настя себя чувствует?

– Все хорошо, не переживай.

– Я по ней очень скучаю. Она уже спит? Я думала днем позвонить, да не успела.

– Ой, завтра позвонишь. Ей теперь скучать некогда. Вчера весь день снежинки вырезала и цепи из серпантина клеила, сегодня помогала мне имбирных человечков печь, а на завтра у нас целый пряничный домик запланирован. Говорит: ба, хочу такой домик как в этом… ютубе, будь он неладен.

– Весело у вас, – тяну с легким смешком.

– Не то слово, – мама тоже посмеивается. – Она меня замучила своей адской коробочкой. Мы уже и панкейки жарили, и маршмеллоу варили, и шоколадную колбасу делали. Хоть бы уже тот тырнет закончился и дал мне вздохнуть спокойно.

– Прости, мам, она тебя замучила, – мне становится стыдно, что сбросила дочь на маму.

– Нет-нет, что ты, – тут же перебивает она. – Это я так, по-стариковски ворчу. А что мне еще одной делать? С бабками кости соседям перемывать? Уж лучше я с Настенькой пряники буду лепить! У нас ведь и Новый год скоро, и Рождество. Ты же приедешь?

Виснет пауза.

Я не знаю, что ей ответить.

Шмыгаю носом.