В трубке повисла тяжёлая пауза. Первой нарушила её Эмма.

— Адам, — сказала она мягко, но твёрдо. — Та Ивелли, которая ушла от тебя два года назад, была другой. Она была напугана. Она гналась за призраком стабильности, который сама же и придумала, потому что боялась провала. Боялась, что твой провал станет и её провалом.

— А сейчас? — со надеждой спросил он.

— А сейчас, — подхватил Джейк, — она только что провалилась с треском. Осталась без денег, без плана, ночью в дешёвых мотелях, бегала от собак и воровала страусиные яйца. И знаешь что? Она прошла через это. С тобой.

— Он прав, — поддержала Эмма. — Она увидела тебя в этой поездке не как «потенциально неудачливого художника», а как человека, который может починить машину палкой, который защитит её от хулиганов, который сможет рассмешить её до слёз в самый отчаянный момент. Она увидела тебя настоящего. И, судя по всему, ей этот настоящий понравился. Очень.

— Но моя работа… мои «дурацкие краски»… — упрямо твердил Адам, застряв в старой боли.

— Твои «дурацкие краски», — голос Эммы стал нежным, — только что помогли ей увидеть саму себя. Такой, какой ты её видишь. Без прикрас, но с любовью. Ты думаешь, после этого она снова посмеет назвать твоё дело бесполезным?

Адам замолчал, впитывая их слова. Они были как бальзам на его старые шрамы.

— Так что же мне делать? — снова спросил он, но теперь уже с меньшей тревогой.

— Быть собой, болван! — рассмеялся Джейк. — Ты же уже начал! Продолжай в том же духе. Не пытайся казаться тем, кем ты не являешься. Если ты художник — будь художником. Если твой доход непредсказуем — будь в этом честен. Дай ей возможность полюбить тебя настоящего, а не ту идеальную картинку, которую ты, может быть, завтра снова попытаешься нарисовать ради неё.

— И дай ей время, — добавила Эмма. — Не дави. Не требуй ответов сразу. Вы только что прошли через эмоциональные американские горки. Просто будь рядом. Говори. Слушай. Ты уже прошёл самый сложный участок пути. Осталось только не свернуть с него снова.

Адам глубоко вздохнул. Груз сомнений понемногу начинал спадать с его плеч.

— Вы… вы лучшие друзья на свете, — сказал он, и его голос снова был хриплым от нахлынувших чувств. — Даже учитывая, что вы устроили нам этот ад на колёсах.

— Всегда пожалуйста, — пафосно провозгласил Джейк. — Теперь иди спи. Завтра тебя ждёт первый день… чего-то нового.

— Мы ждём вас обоих, — тихо сказала Эмма. — И, Адам… она скучала по тебе. По настоящему тебе. Запомни это.

Они попрощались. Адам опустил телефон и откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. Комната была тихой, но теперь она не была пустой. Она была наполнена эхом смеха Джейка, мудрыми словами Эммы и… обещанием завтрашнего дня. Он посмотрел на скетчбук, лежащий на столе. На рисунок Ивелли, спящей под дубом.

«Хорошо, — подумал он, и на его губах появилась спокойная, уверенная улыбка. — Будем честными. Посмотрим, что из этого выйдет».

Глава 43. Осознание

Глава 43. Осознание

Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь щели в шторах, упали на веки Ивелли, заставив её медленно, нехотя выплывать из пучины глубокого, бессознательного сна. Первым пришло ощущение — непривычное, тёплое. Покой. Глубокий, всепоглощающий покой, которого она не знала, казалось, целую вечность.

Потом сознание щёлкнуло, как замок.

Память обрушилась на неё лавиной — не обрывками, а целым, оглушительным шквалом. Его комната. Его рисунки. Его тихий голос: «Не будем это заканчиваться». Её собственные слёзы, жгучие и очищающие. Её отчаянные объятия, признания, вырванные из самой глубины души. Его руки, державшие её так крепко, словно он боялся, на мгновение отпустить Ивелли.

Девушка резко села на кровати, сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Простыня скользнула по бёдрам.

«Боже, что я наделала?»

Мысль была острой, как лезвие, и совершенно панической. Она обнажилась. Не физически, а так, как это страшнее — эмоционально, до самой сути. Она позволила ему увидеть всё то смятение, ту боль, ту уязвимость, которую годами прятала под корсетом собранности и сарказма. Она рыдала у него на груди, как сумасшедшая, и бормотала что-то о своей вине. Она сама, своими руками, разрушила все укрепления, которые с таким трудом выстраивала последние два года.

Стыд накатил волной, такой горячей, что ей стало душно. Она была дурой. Наивной, глупой, поверившей в сказку дурой. Он был тактичен и, наверняка, ответил ей той нежностью, на которую был способен в момент её истерики. А теперь? Теперь, при холодном свете дня, он наверняка пожалел о своей слабости. Пожалел, что впустил её снова в своё пространство, позволил ей снова растревожить свои старые раны.

«Он сейчас выйдет, посмотрит на меня этим своим новым, усталым взглядом, и я увижу в нём сожаление. А может, даже отвращение. Или того хуже — жалость».

Эта мысль заставила её сжаться. Жалости от него она не перенесла бы. Лучше уж его яростный сарказм, ледяная стена, чем эта унизительная, снисходительная жалость.

Она метнулась взглядом к двери. Она была закрыта. Тишина за ней была звенящей, многозначительной. Может, он уже проснулся и тоже лежит, думая, как бы поизящнее от неё отделаться? Как бы вернуть эти удобные, безопасные роли «бывших», случайных попутчиков?

Ивелли встала с кровати, её ноги были ватными. Она подошла к окну и раздвинула шторы, щурясь от яркого света. Мир за окном был ясным и безмятежным — ухоженные газоны, цветущие кусты жасмина. Всё было таким чистым, таким правильным. А она стояла здесь, вся в синяках от собственных эмоций, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни.

И тут, сквозь панический туман, в её сознании начали всплывать другие картины. Не вчерашние, а более ранние.

Он вел машину, сутками, почти без сна, пока она либо молчала, либо пыталась его задеть. Он нашёл для них этот оазис — «Серебряный лев», — когда она была готова ночевать в очередном гнилом мотеле. Он терпел её сцены ревности, её несправедливые обвинения, её попытки ранить его побольнее.

Он терпел. Снова и снова. Помогал. Снова и снова.

И чем ярче становилась эта картина, тем глубже в грудь впивалась ледяная игла. Её внезапное прозрение не принесло облегчения. Оно принесло новую, ещё более тяжёлую волну стыда.

Она была не просто дурой, расплакавшейся от нежности. Она была стервой. Эгоистичной, слепой, жестокой стервой, которая пинала человека, единственного, кто на протяжении всего этого кошмара оставался для неё опорой. Да, он мог быть колким, саркастичным, он давал сдачи — но это была ответная реакция на её беспрестанные атаки. Он помогал ей, даже когда она этого не заслуживала.

«Как он мог это выносить? — пронеслось в голове. — После всего, что я ему сказала, после того, как бросила его… Зачем он вообще меня терпел? Из жалости? Из чувства долга перед Джейком и Эммой?»

Она отвернулась от окна, схватившись за виски. Её мысли метались, не находя выхода. Страх быть отвергнутой сейчас смешался с гнетущим осознанием собственной несправедливости. Она боялась увидеть в его глазах холод. Но ещё больше она боялась увидеть в них ту самую, бездонную боль, которую она сама же и причинила, и понять, что вчерашнее прощение было лишь минутной слабостью.

Что, если он просто устал? Устал от неё, от этой войны, и вчера просто сломался? А сегодня очнулся и понял, что не хочет этого? Не хочет её.

Она услышала лёгкий шорох за дверью. Потом тихие шаги. Он проснулся.

Ивелли замерла, словно загнанный зверёк. Вся её гордость, всё былое высокомерие растворились, оставив лишь голый, пугающий страх. Как она посмотрит ему в глаза? Что она скажет? «Доброе утро»? После всего этого?

Она сглотнула комок в горле, чувствуя, как дрожат её пальцы. Ей хотелось запереться в номере и не выходить. Сбежать. Но это был бы последний, самый трусливый поступок в длинной череде её ошибок.

Она сделала глубокий, прерывистый вдох, заставляя себя выпрямиться. Нет. Бежать было уже поздно. Пришло время посмотреть в глаза не только ему, но и самой себе. Даже если это будет больно. Даже если он оттолкнёт её. Она должна была это принять. Как он все эти дни принимал её, со всем её ядом и несправедливостью.

Глава 44. Цветы

Глава 44. Цветы

Сердце Ивелли бешено колотилось, пока её пальцы дрожащей рукой тянулись к ручке двери.

Замерла.

На пороге стоял Адам. И его лицо… его лицо сияло. Не ухмылкой, не саркастичной маской, а широкой, по-мальчишески беззастенчивой улыбкой, от которой лучиками расходились морщинки у глаз. В его руке покоился небольшой, скромный, даже немного потрёпанный букетик. Не розы, не лилии, а пёстрая, полевая смесь из каких-то жёлтых, синих и беленьких цветочков, похожих на те, что они вчера видели на обочине.

— Доброе утро, — его голос прозвучал тепло.

Ивелли, всё ещё находясь во власти своих мрачных предчувствий, скептически оглядела его с ног до головы, а затем перевела взгляд на букет. Её брови поползли вверх.

— Ты… это с отельной клумбы сорвал? — выдавила она, не в силах совладать с привычной собой.

Адам фыркнул, а затем громко, от всей души рассмеялся. Этот смех был таким же очищающим, как вчерашний, после кражи яйца.

— Чёрт возьми, Ивелли, ты не меняешься! — выдохнул он, вытирая мнимую слезу. — Нет, я не воровал! Хотя мысль была. Это… Ну в целом, я заплатил работнику отеля, чтобы он их сорвал с клумбы. Я подумал… они похожи на те, что росли возле нашего первого… дома?