Жаркая возня в темноте, глухая редкая дробь капель дождя по водостоку, ускоряющийся пульс.

Вик не отрывается от моих губ, словно не давая шанса запротестовать, и меня это устраивает, потому что если, он перестанет затыкать мне рот, придется все прекратить…

И все же, я краем уха прислушиваюсь.

До сих пор нам все время удачно мешали.

Какие-нибудь телефонные звонки спасали ситуацию, но сейчас никто не звонит.

Я же не собираюсь допустить непоправимого, правда?

Это все не зайдет далеко.

Я ведь даже внятно не могу объяснить, почему делаю то, что делаю.

Или, наоборот, бездействую.

Может, Архипов меня заразил, и я тоже заболела?

Это бы все объяснило.

Только он целует так горячо, что я плавлюсь. В темноте не видно надменного лица, в тишине не слышно язвительного голоса. Зато пальцы Вика, приученные играть на гитарных струнах, очень умело обращаются с моим телом. Шероховатые подушечки будто высекают искры, и там, где он касается, кругами расходятся ожоги, мурашками расползающиеся по коже.

Я не знаю, что делать с руками.

И вообще чувствую себя беспомощной перед этим натиском, потому что в кои-то веки мой инстинкт самосохранения дает сбой.

Я отдаюсь этому потоку, который несет меня черте куда, надеясь, что выбросит на берег, потому что грести против течения у меня не выходит.

Выходит лишь отвечать на горячечные и какие-то колючие поцелуи.

Тело мое нагревается катастрофически. Не так быстро, как в примерочной, но не менее неуклонно. Архипов – стабильный поставщик моей температуры, нервных срывов и мурашек.

Вязкое марево накрывает меня.

Я не обращаю внимания, когда он придавливает мои волосы, стискивает меня слишком крепко. Все это часть чего-то являющегося идеально неидеальным.

Вик на несколько секунд приподнимается и за шиворот стаскивает свою толстовку. У меня во рту мгновенно пересыхает. Не только от того, какой он сейчас красивый. Скорее, от того, что это очередной шаг в пропасть, а я не могу остановиться.