«Суки» ощутили силу, ведь от них зависело, жить человеку или умереть. Вместо того, кого назначила охрана, они могли вытащить потерявшего волю или больного, а могли просто подсунуть другого, и напрасно тот кричал: «Это не я!..» Охране было всё равно. И «сук» в трюме узники старались ублажить.

Кормили на барже всё хуже и хуже, и наконец в пайке остался один лишь хлеб. Его сбрасывали в мешке, и арестанты сами делили караваи. Крепкой ниткой под присмотром сотни глаз хлеб бережно резали на равные кусочки, каждому доставался ломоть в четверть фунта. Впрочем, не каждому. «Суки» требовали себе дань от тех, кто их боялся: корку, которую можно сосать целый час, или сразу весь кусок. Обделённые смирялись.

Мамедова «суки» не трогали. Исподличавшиеся люди, они приблизились к животным — и как животные тонко чуяли угрозу в этом бородатом азиате с угрюмым взглядом. Но инженера Турберна хозяева трюма раскусили быстро, и однажды, когда Мамедова не было рядом, в очереди к хлеборезу вспыхнула драка: «суки» накинулись на пожилого шведа, чтобы отнять его хлеб.

Турберна ударом повалили с ног, но он успел запихать всю пайку в рот под вислые моржовые усы. Его, лежащего, принялись пинать, а он судорожно жевал, давился и глотал, стараясь подставлять под пинки только спину.

— Сдохни, падаль!.. — истерично и обиженно вопил кто-то из «сук».

Сзади на мерзавцев налетел Мамедов. Одного он отшвырнул в сторону, другого сбил подсечкой, третьего схватил за волосы и ударил рылом о своё колено. «Суки» отскочили от скорчившегося Турберна.

— Шпигорину достанем и заколем тебя ночью, гнида татарская! — издалека прохрипел парень с переломленным носом, явно из уголовных.

Огромными шпигорными гвоздями доски борта были прикреплены к шпангоутам; достать шпигорину голыми руками не смог бы никакой силач.

Мамедов по-бандитски дёрнул плечами, сделав вид, что хищно бросается на врага, и уголовник исчез в толпе.

Турберн по-интеллигентски долго переживал нападение.

— Я понимаю, что такое голод, — негромко признался он Мамедову. — Когда мы бурили на Эмбе, нам тоже пришлось голодать… Но эти страдания можно вынести, а унижение невыносимо!.. Меня, выпускника Уппсальского университета, бьют какие-то недоразвитые каторжники!..

— Вам слэдовало отдать ым хлэб, — глухо ответил Мамедов.

— Что?! — не поверил Турберн.

— Здэс такой закон.

— Но вы же защитите меня, Хамзат Хадиевич?

— Нэт, — возразил Мамедов. — Ыначе оны убьют Альошу.

Отказом Мамедова Турберн был потрясён даже больше, чем избиением. В администрации «Бранобеля» привыкли надеяться на Мамедова: ему нет преград, он появится из ниоткуда, совершит невозможное и выручит из беды.