Письмо под ними, на самом дне коробки, подписано всего одним словом: «Генри». Я тут же узнаю почерк: витиеватый, паучий, знакомый курсив – только на английском. Трясущимися руками поворачиваю конверт. Он не вскрывался.

С сердцем, бьющимся где-то в горле, я вскрываю конверт указательным пальцем. Старый высохший клей тут же поддается. Осторожно извлекаю письмо из бумажного конверта.

13 ноября, 1964

Любимый!

Во-первых, не буду скрывать, я пыталась написать это письмо тысячу раз, еще за много лет до того, как познакомилась с доктором Дугласом Нидхэмом. Доктор считает, что это первый и самый главный шаг на моем новом жизненном пути – на пути исцеления.

Я могу сказать без всяких оговорок, что ты был прекрасным и добрым мужем. Все 28 лет, пусть не каждый день был счастливым, но я благодарна за каждый до последнего. Ты был честен и держал слово, это, как показала моя долгая жизнь, уже больше, чем можно сказать о многих других.

Большинство твоих знакомых скажут, что научная работа – твое главное наследие. Ты действительно посвятил большую часть жизни изучению моей родины, ты хотел понять настоящее посредством изучения прошлого.

Но я знаю, чему ты посвятил жизнь на самом деле – любви ко мне, почитанию и защите. Я была твоей любимой, твоей потерянной Анастасией. И я хотела, чтобы так было.

Теперь, конечно, уже слишком поздно. Тебе не прочитать это письмо. Я уже много, много лет не возлагала надежд на божественное провидение, однако надеюсь всем сердцем, что, где бы твоя душа ни находилась, она услышит эти слова. Ты заслуживаешь знать правду: