Мужчина средних лет с длинной чёрной бородой опёрся на локоть, посмотрел и, смеясь, добросил:

— Глядите! До смерти рассчитывал на жену и детей.

Потом, горько вздохнув, покачал головой в ладонях.

Рядом с умирающим лежали больные, заражающие одни других ранами, запах гниения которых наполнял воздух, а прикованные цепью товарищи даже не могли отодвинуться от них. Ещё дальше лежал труп, наполовину источенный червями, с которого упала цепь, а его оттуда не вынесли. Кучи нечистот валом окружали несчастный столб, столб мучения, как его называли. О! Было это страшное мучение, которое даже невозможно описать. Это братство болезни и здоровья, смерти и жизни, гнили и гноя с молодостью у одного столба, вокруг которого заключённые могли ползти только на длину цепи. Раз в день бросаемая, как собакам, жалкая пища, высохший сухарь, наполовину солёная вода Лимана, вредная для непривыкших, а для дыхания гнилой воздух, даже не проветриваемый свежим порывом, даже влажный, затхлый.

Долгое время без всякого занятия, на тростнике, на гнилье, ещё более длинные чёрные ночи и никакого слова утешения, и никогда слова надежды. Потому что в XVI веке редко выкупали из плена, да и то только самых известных. На одних сбрасывалась Речь Посполитая, других выкупали родственники, но трудности в поиске пленников, с дорогой к татарам у всех остальных желание отбивали. Очень редким был пример побега из неволи.

Взятые татарами пленники шли потом на продажу в Турцию, на галеры султана или в надежде выкупа гнили в Белогородских тюрьмах.

Это была жизнь тяжёлая и ужасная, поистине земное частилище, земной ад. Каждый призывал смерть, только более влиятельных и достойных держали в других частях замка, чуть лучше кормили и обходились с ними; что касается других, тех приковывали, кормили, хлестали, как собак, когда слишком метались, либо даже жестоко убивали.

Почти все товарищи у столба мучений были польской и волынской шляхтой, взятой в плен на войне в походах на турок. Одних приковали давно, других недавно. Похудели, пожелтели, отличались только тем, что недавно прибывшие ещё имели какую-то надежду, остальные, к несчастью, никакой. А суровую их участь не услаждало даже братское сострадание и взаимная помощь. Каждый метался на своей цепи и стонал за себя, не смотря на других.

Если кто-нибудь в длинные дни начинал говорить, рассказывать, плакать над своей долей, то другие его заглушали звоном цепей и вынуждали молчать, потому что чужое несчастье напоминало им утраты, которые силой хотели забыть.

Кипел ли замок снаружи приготовлениями к войне, или молчал отдыхом, ничего, кроме плеска воды о стены замка, не доходило до ушей пленников. А когда новый товарищ ложился на место недогнившего трупа на солому, никто его даже не спрашивал о новостях со своего света, о котором знать не хотел, не надеясь уже его увидеть.