– А как наши парнищи?

– Готовы хоть завтра ринуться за тобой в тайгу. Если не примут партизаны, то так и будем воевать против белых, кровью свою вину искупать перед народом. Дай команду, за тобой пойдут до единого! Боишься, что грехов много накопилось? Бунтанули, били тех и других, так продолжим тот бунт. С тобой не должны пропасть. Перед Богом легко отмолиться, труднее будет это сделать перед народом. Но надо.

– Хватит, Туранов, воду мутить. Никого я не боюсь, вот по дому соскучился – это да.

– Был средь нас один партизан, звал к себе, мол, все будете прощены, ежли будете с нами. Даже офицеры прощены.

– Мы с тобой такие же офицеры, как наш Ширяев – император. Мы были черной костью, ей и останемся. А звания наши в боях добыты.

– Это так. Ты мужик, мужиком и остался, заботишься о нас, о своем коне. Завоеватели вона чапают, – показал рукой Туранов на японцев, что шли строем по тракту, отмахиваясь от гнуса веточками…

Затрусили сильные кони навстречу японскому отряду. Офицер, что ехал на коне впереди отряда, махнул рукой, чтобы русские конники дали дорогу. Но Устин, будто не заметил сигнала, ехал посредине тракта, направил Коршуна на офицера. Японец что-то закричал, выхватил самурайский меч и направил коня на Устина. Взмахнул мечом, как игрушечной сабелькой. Устин вздыбил Коршуна, коротко взмахнул клинком, и покатилась голова завоевателя по пыльной дороге.

– Барсука! А-а-а-а-а! – закричали японцы, заклацали затворами. Но уже было поздно. Конники врезались в гущу солдат, начали гулять их клинки и сабли по бритым головам. Враз все смешалось, перекрутилось. Слились воедино выстрелы, стоны людей, храп коней…

– Бога мать! Руби пришельцев! Ромашка, прикрой Туранова! Не отпускайте ни одного, руби всех дочиста! – кричал Устин.

Японцы в панике бросились в тайгу, ища в ней спасение.

– Туранов, жив? Ромашка, Гребнев?

– Все живы, господин есаул. Ну, что будем делать?

– Похороним своих, тронем к Ширяеву.

– Может, в тайгу?

– Нет, Туранов, нет. Не будем спешить.

– Но ведь за это нас могут…

– Могут. Но и им никто не дал права размахивать мечами на нашей земле. А потом, у меня есть задумка, если уж идти в тайгу, то надо не малым числом, а армадой. Тронули!

Потянулись в Ивановку. С пригорка видно было, как на берегу речки выстроился отряд палачей. Значит, кого-то снова расстреливали. Это излюбленное место, где Ширяев расстреливал большевиков. Устин бросил к глазам бинокль, подался назад в седле, будто его кто ударил в грудь: покажись ему, что среди расстреливаемых была Груня. Та же длинная тугая коса, которую она в минуты волнения то заплетала, то расплетала, даже тот же сарафан, в котором она в давние времена убегала из Каменки. Тронул Коршуна, тот сразу взял с места в галоп, птицей стлался над землей. Каратели уже вскинули винтовки. Сейчас офицер взмахнет белой перчаткой и… Грохнул залп, гулким эхом покатился по долине, припал к низким сопкам, взвился в небо. Каратели бросились к своим жертвам, чтобы кого-то доколоть штыком, с кого-то содрать кровавую рубашку, выбить золотые зубы, сбросить расстрелянных с обрыва в речку. Дело знакомое, хотя и страшное.