Валигура не отвечал, держа голову опущенной, как виноватый, который готов на всякую кару, предвидел её и принимает.

Задетый епископ стонал.

– Что же с ним стало? Ранен? Убит? Где?

– Не знаю, – сказал Валигура, – я бросил его вон за огорождения.

Сончек, который стоял с тыла, начал что-то бормотать, так что епископ обратился к нему.

– Ночкой его сразу взяли немцы и прочь потихоньку увезли, рассказав только князю Конраду.

– Умершего или живого? – спросил Иво.

Сончек покивал головой.

– Кто его знает? У них душа крепко сидит, может, и живой, потому что двигался, когда его несли.

На это слово живой Мшщуй задвигался и невольно схватился за меч, точно хотел идти его добивать. Епископ страшным голосом крикнул ему:

– Брось этот отвратительный меч, потому что погибнешь и ты от него.

Едва сказав это пророчество, которое вызвало возмущение, епископ пожалел о нём, и замолчал, поднимая к небу руки.

– Miserere nobis! Miserere, Deus! – шепнул он потихоньку, и униженный, со стиснутым сердцем вышел из комнаты.

Мшщуй посмотрел за ним и, увидев Сончка, который стоял у порога, живо кивнул ему.

– Жив был? – шепнул он. – Это не может быть! Он пал.

Я бросил его… он убился. Должен был разбиться. Жив был?

Сончак крутил пальцами, не в силах ответить… Валигура упал на постлание… посмотрел на свои руки, как бы упрекая их в слабости, и тяжело вздохнул, потом на свой меч, который начал вытирать сеном, но застывшая кровь не сходила с него – оттолкнул его от себя, он аж упал, звеня, на пол.

В дверях показался осторожно заглядывающий Кумкодеш.