– Несчастный я, – простонал он, – молчать не могу, а за речь меня секут. Хотя бы я глаза закрыл, вижу, а что видел, должен говорить тем, которые слепы.

– Ты богохульствуешь! – спорил с ним клирик. – Как бы ты мог быть счастливей нашего святого отца и видеть больше него?

Нищий разгневался.

– Разве это счастье, видеть то, чего другие не видят, – крикнул он, – для того, чтобы упрекали. Это наказание Божье.

Он зарыдал, вытирая лицо, пока Мшщуй, которому надо было проведать о смерти своего немца, припомнив, что Хебда таскался по городу и всё знал, – обернулся к нему.

– Слушай, Хебда! А не видел ты раненого или убитого немца, которого вынесли из замка ночью или ранним утром?

Нищий кивнул головой. Мшщуй встал и приблизился к нищему, которому клирик слишком поздно начал давать знаки, чтобы молчал.

– Что же вы, Валигура, хотите немца спасти? – ответил Хебда, совсем не зная, как поступить.

Мшщуй, насмешливо скрежеща зубами, рассмеялся.

– Спасать, а! Спасать его хочу! Ты угадал! Ты, что ясно видишь! – сказал он. – Не знаешь о нём что?

Хебда поправлял на себе лохмотья.

– Что я должен знать о немцах? – сказал он. – Я за своей душой должен следить, и с этой достаточно беды имею…

Это тоже немалая работа… потому что её дьяволы поджидают, как кот птичку в клетке. А какое мне дело до немцев!

Кумкодеш, видно, заключая из этого вопроса, зачем старик вышел в город, не очень хотел его сопровождать и одного отпускать.

– Зачем нам по городу блуждать! – сказал он Мшщую. – Зайдём в дом епископа и тенистый сад, и там отдохнём.

Валигура покачал головой.

– Я пойду в город, – сказал он коротко, – а вы, как хотите!

Когда он это говорил, Хебда за ним прислушивался.

– Напрасно не шатайся, Мшщуй! – сказал он медленно. – Я чувствую, чего ты хочешь и ищешь; ты крови немецкой желаешь. Того, кому ты пустил кровь, нет уже. Гм? Гм?

Взяли его немцы, перевязали, обложили, и, положив между двух коней, на плащах повезли прочь на спокойное место. Уже его не догонишь… нет.