Княгиня не знала ещё ничего о назначенном съезде.

– Пане мой, – спросила она. – Что это такое – Гонсава?

– На Св. Марцина мы должны там все собраться у границы, мы и епископы, чтобы о великом мире решить…

Княгиня побледнела и задрожала.

– Поедешь туда! – прервала она с тревогой. – Как? Один?

Со двором только? Без войска? К ним, что тебя поджидают!

Лешек улыбнулся, целуя её в лоб.

– Добрая ты моя женщина, – отозвался он с чувством мужского ума и силы, – вы боитесь всего и даже тени. Что же со мной там может случиться? Больше, чем самое многочисленное войско, защитят меня целый отряд духовных, брат мой, Генрих Вроцлавский, наконец мой собственный авторитет, на который бы никто покуситься не мог.

Княгиня слушала, плача, не давая убедить себя, пока Лешек не стал почти гневным, хотя суровым с женой никогда быть не мог.

– Женские страхи, которые и у мужского сердца отнимают силу! – воскликнул он. – Чего там можно бояться, где со мной будут вместе отец наш гнезненский и отец Иво.

– Прости мне, – тихо сказала княгиня, – грех, может, подозревать, но те, кого ты к приятелям причисляешь, меня тревожат. Я Конраду не доверяю.

Князь возмутился и заломил руки.

– Ему! Брату родному, которого я так люблю, который ко мне привязан!!

Княгиня молчала.

В молчании прошло какое-то время. Гжмислава села на свою лавку, опираясь на белые ладони.

– Если бы ты меня послушал, – сказала она несмело, – но ты бабского совета не примешь.

– А что бы ты посоветовала? – спросил Лешек с любопытством.

Княгиня немного потянула с ответом, уставила взор в мужа.

– Если бы захотел меня послушать, – прибавила она, – ты дал бы набожному и благочестивому Иво всякую власть от себя и сказался бы больным, и не ехал ни в Гонсаву, никуда к границам. Я боюсь Святополка! Боюсь всех! Одонича! И Конрада даже!

Лешек снова нахмурился.