– Мшщуй безумен в своей ненависти к немцам, – прибавил Воевода. – На дворе его держать опасно, хоть человек достойный.

Князь отворил дверь, призывая старшего маршалка двора, который поспешно прибежал.

– Что за дело и встречу имел Мшщуй Одроваж с немцем? – спросил он.

Старец, принадлежащий к приятелям князя и его семьи, колебался говорить при Мареке. Потирал руки, опечаленный.

– Ваша милость знаете, что у него немцы дочек похитили и увезли, – сказал он. – Будто бы одного из них он узнал в молодом Ландсберге, не удивительно, что на него накинулся.

– Он убил его? – спросил Лешек.

Старик гладил бороду, раздумывая над ответом.

– Жил, когда его из замка вынесли, – сказал он, – а что потом стало, не знаю.

– В панском замке достать меч, – отозвался Воевода сурово, – всегда преступление.

Князь стоял задумчивый.

– Марк, – сказал он через минуту мягко, – а если бы у меня кто-нибудь похитил детей, думаешь, я ему даже на пороге костёла простил бы?

Воевода не смел противоречить, повёл глазами вокруг, слегка пожал плечами.

– Милостивый пане, я не обвиняю его, но держать под боком таких сердитых людей – опасно!

VI

VI

Была осень. Приближался тот день, на который возлагали великие надежды. Все готовились идти на границы к Поморью, в Гонсаву, где был назначен съезд.

Святополк и другие поняли выбор места как угрозу. Лешек шёл с частью своего войска, а другая, как говорили, должна была быть в готовности, и если бы поморский князь не покорился по доброй воле, легко бы ему было и Накло отобрать, и преследовать дальше.

Ничто, однако, не предвещало, чтобы великий съезд князей и духовных лиц разошёлся безрезультатно.

Лешек имел с собой и за собой не один собственный авторитет, не только всё духовенство, но Генриха Силезского, Конрада и Тонконогого. В Кракове собирались весело, хотя весьма встревоженная княгиня плакала, заклинала и просила мужа не ехать.

Тревожимый этими страхами, Лешек должен был вызвать епископа Иво, дабы слабой женщине влил мужество. Гжимислава поддалась поучениям духовного, змолчала, не говорила больше ничего, но из её глаз текли слёзы, а немые уста молчанием ещё умоляли – останься.