Епископ молчал.

– Делай, что прикажет тебе твоя любовь к пану. Делай и не тревожься. Ежели в этом Его воля, Он сохранит нас обоих от плохого, а ежели иначе предназначено на небе, никаким бдением не избежим приговора…

Тут епископ прервался, вытирая глаза.

– Могу я сказать, что застряло в моей душе? – сказал он. – Зачем бы я скрывал! Вот и я грустный и мало надеюсь на съезд, хотя он много обещает. И я опасаюсь, неизвестно даже чего. Но это могут быть тревоги и искушения злого духа, который всегда поджидает человека, чтобы отнимать у него силы. Всё-таки я молюсь.

Иво опустил глаза.

– Ещё немного терпения, – добавил он, – капельку, и кончится эта наша неопределённость. Если Святополк не прибудет и не даст о себе знать, вместо того чтобы напрасно тут совещаться, они пойдут на Накло, а мы вернёмся домой.

Мшщуй поднял вверх руки.

– Так бы сразу нужно было сделать, – воскликнул он с силой, – идти на крепость, захватить её, только бы Святополк смягчился, увидев, что ему это безнаказанно не пройдёт. Лешек слишком добрый и слишком послушный, он прибавляет ему наглости. Мне также – о! Стократ было бы легче надеть доспехи и стены крушить, сражаться, даже умереть, чем тут бессильно сидеть, гнить и ничего не делать! Пойти бы нам!

Пойти! А потом хоть простить, но сначала дерзкую шею его согнуть.

Епископ спокойно слушал.

– Говори это пану, – ответил он, – потому что мне, духовному, поощрять войну не годиться, а есть люди, что надеждами Лешека вводят в заблуждения.

– И это, может быть, чтобы его только на время приобрести, – воскликнул Валигура, – который им на что-то нужен.

Епископ неспокойно поглядел на догорающую итальянскую лампу, фитиль которой шипел и брызгал. Было это знаком для Мшщуя, чтобы удалился. Поэтому в молчании, такой же грустный, как прибыл, он вышел.

На следующий день на дворе с утра было сильное оживление. Лешек во что бы то ни стало хотел привести к себе Тонконого с Одоничем. С того времени, как прибыли, они виделись только издалека, избегали друг друга. Когда один был у Лешека, другой у себя сидел, посылали проведать друг о друге, и Одонич не шёл, когда слышал о дяде, а Тонконогий – когда ему донесли, что племянник был у Лешека.

Сторонилсь они так друг друга несколько дней, пока по совету архиепископа решили обязательно свести их вместе и сломать первый лёд к примирению.

Когда об этом объявили Одоничу, он бросился как ошпаренный, выкрикивая и сплёвывая; он кричал, что это ни к чему, что уже однажды Генрих пытался их помирить, и всё-таки мир был хрупкий и не долго держался, что и тепершнему прогнозируется не лучше. Его с трудом уговорили.