– О твоем характере, Нина. Ты просто не можешь не встретиться с ним.

– Именно. Так что будем делать?

– Поедем к профессору, – раздалось у них за спиной.

Услышав мамин голос, Нина ошеломленно обернулась. От неожиданности она вздрогнула, и горячий шоколад выплеснулся на палубу.

– Мама, – пробормотала Мередит.

– Ты все слышала? – спросила Нина, слизывая с пальцев сладкие капли. Она знала: несмотря на то что ее сейчас трясет, выглядит она совершенно спокойной – этот навык, в числе многих других, Нина получила, работая в горячих точках, – но голос все-таки ее выдал. Они с мамой только недавно начали ладить, и если сейчас она все испортит, то никогда себе не простит.

– Я успела услышать достаточно, – сказала мать. – Это тот профессор с Аляски, верно? Тот, который много лет назад написал мне письмо?

Нина кивнула. Она подошла к маме и бережно накинула на ее узкие плечи шерстяной плед, которым они с Мередит только что укрывались.

– Это все я, мам. Мередит ни при чем.

Мать стянула края клетчатого пледа на груди; ее тонкие пальцы на красно-синей ткани казались еще бледнее обычного. Она оглянулась на шезлонг, стоявший неподалеку, села и хорошенько укуталась.

Нина и Мередит заняли шезлонги по обе стороны от нее и тоже укрылись пледами. К ним подошла официантка и предложила горячий шоколад.

– Прости меня, мам, – сказала Нина, – надо было с самого начала тебе рассказать.

– Ты боялась, что я откажусь от поездки.

– Да, – признала Нина. – Я очень хочу узнать тебя лучше. И не только потому, что дала слово папе.

– Ты ищешь ответы.

– Как я могу… – Нина осеклась и поправилась: – Как мы с Мередит можем их не искать? Ты наша мама, а мы почти ничего о тебе не знаем. Возможно, поэтому мы и самих себя понимаем так плохо. Мередит, например, никак не решит, любит ли она мужа и чего вообще хочет от жизни. А меня ждет в Атланте любимый мужчина, но все мои мысли заняты Верой.

Мама откинулась на спинку шезлонга.

– Видимо, пришло время, – тихо сказала она. – Я с профессором Адамовичем никогда не общалась, но, кажется, ему писал ваш отец. Он считал, что нам… что мне нужно с кем-то поговорить. Наверное, поэтому он и хранил столько лет то письмо.

– О чем профессор хотел тебя расспросить? – спросила Мередит, и хотя голос ее звучал тихо, однако в глазах читалась решимость.

– О Ленинграде, – ответила мама. – Власти много лет замалчивали те события. Советский человек привык все и всегда скрывать, и я боялась хоть с кем-нибудь об этом заговорить. Но причин для страха больше не осталось. Завтра мне исполнится восемьдесят один. Поздно бояться.