— Покайся, хотя бы перед смертью, в страшном грехе, кой сотворила ты, княгиня, — сурово вымолвила она. — Злобой душа твоя пропитана, алчностью, ненавистью! Смотри, до чего довели тебя преступленья твои. Умираешь в муках адских. Я тебе не судья, осудил тебя Бог. А вот приспешникам твоим... Не жить им спокойно на белом свете! В этом клянусь тебе, Констанция!

— Ох, как ненавижу тебя! — задёргалась, задыхаясь от лютой злобы, Констанция. — Уходи! Убирайся! Прочь!

Она внезапно резко поднялась на постели, что-то глухо забормотала, исходя слюной, и затем столь же резко откинулась навзничь. Тело её свело судорогой боли.

Альдона всполошно перекрестилась и, выглянув за дверь, позвала старую горбунью.

— Княгине худо! — коротко сообщила она и, круто повернувшись, вышла через палату на лестницу.

Внизу её ожидал мрачный Лев. Исподлобья уставившись на сноху, он тихо спросил:

— Как она там? Помирает?

— Видно, так. — Альдона с наигранным равнодушием передёрнула плечами.

— Княгинюшка, сестра! — внезапно встрепенувшись, заговорил с неожиданной лаской в голосе Лев. — Ночь на землю спускается. Останься у меня до завтра.

— Нет, князь, — усмехнулась Альдона. — Дом твой — не для меня. Помню, как брата моего зарубили вы во Владимире.

— То дело прошлое. Каюсь в грехе содеянном. Ежедень каюсь. Ну, хотя б в монастыре дядькином переночуй.

— Нет, не уговаривай. — Альдона отрицательно мотнула головой.

— Ну, тогда людей у меня возьми в дорогу, отроков. С охраной всяко ехать надёжнее.

— Нет. У меня своих гридней хватает. Прощай, князь. Зла на тебя не держу, не знаю, почему. Пропусти.

Лев, кусая усы, отступил посторонь.

Едва не бегом Альдона выскочила на крыльцо, сбежала с крутых ступеней.

— Выводи коней! — закричала она стремянному, на ходу натягивая рукавицы. — Тотчас езжаем!

Вскочив в седло, она тронула поводья. Хотелось как можно быстрей убраться из Львова, забыть проклятую башню с умирающей злодейкой, её искажённое яростью и ненавистью лицо, забыть этот терпкий запах лекарств и фимиама. Но вместе с тем в голове у Альдоны сидели неотступной занозой два имени: Мориц, Маркольт. Им она, литвинка, воспитанная в язычестве, должна была отомстить. И со временем, когда несла её белая кобылка по холмам Подолии, мысль эта крепла и утверждалась.

...Констанция умерла в ту же ночь. Тело её положили в гроб и засыпали землёй на монастырском кладбище за городом. Башню, где она жила, Лев велел сжечь. Долго догорали, дымясь, посреди княжьего двора остатки мрачного строения, густо валил чёрный дым. Князь, стоя на крыльце, истово крестился. Неведомо почему, зубы его отбивали барабанную дробь.