Ночь прошла в беспокойном ожидании. Горел синеватым пламенем кизячный костёр, в казане варилась конина, Варлаам смотрел на языки огня и думал о том, как глупо выйдет, если Ногаю вдруг взбредёт в голову их убить. Что ему стоит? Не понравится что-нибудь — и поминай как звали, боярин Низинич. Стало страшно, тело бил озноб.

В веже Лев с толмачом-половцем сочиняли грамоту Ногаю. Князь выводил на пергаменте киноварью буквы, половец тут же переводил, одобрительно кивал. Затем стали писать другую грамоту, на греческом, жене хана, дочери ромейского базилевса Михаила Палеолога. Лев не скупился, рассыпался в выражениях, называл царевну Евпраксию «несравненной», «ревнительницей благочестия», «ангелоподобной».

В шатре у Ногая они оказались на следующий день. Стояли втроём, князь, боярин и толмач, низко склонившись, потупив взоры, прикладывали руку к сердцу, говорили приветствия.

Хан Ногай, скуластый степняк, немолодой, со сморщенным жёлтым лицом и густыми, подёрнутыми сединой бровями, облачённый в полосатый зелёный халат и высокую соболью шапку, сидел на возвышении на кошмах, поджав под себя ноги. Возле него сидели ханши, ниже вдоль стен — темники и тысячники.

Выслушав Льва, хан заговорил клокочущим, неприятно резким голосом. Толмач поспешно, захлёбываясь от страха, переводил:

— Хан просит дорогих гостей разделить с ним трапезу.

Лев и Варлаам по знаку Ногая сели на кошмы рядом с темниками. Жевали без аппетита, через силу, зажаренную на костре конину, расточали деланные улыбки, пили кумыс, ждали. Но разговор о деле в тот день не состоялся.

Утром они снова были в веже Ногая. Хан выглядел повеселевшим. На сей раз кроме нукеров и греческой жены в шатре были только два посланника базилевса с дарами. Говорили по-гречески, Ногай то и дело перебивал ромеев отрывистым гортанным хрипом, от которого по спине Варлаама бежали мурашки.

«Господи! Да что со мной?! Вот деды и прадеды, те, наверное, не устрашились бы такого Ногая. И смерти они не боялись. Как бы они презирали меня! Господи, дай силы выдержать всё это! Дай силы одолеть страх позорный!»

Толмач-половец переводил на ухо Льву сказанное Ногаем.

Хан благодарил своего тестя, императора Палеолога, за восточные лакомства, за бочки с красным вином, за серебро и золото. Поставив перед собой ларь, он пересыпал в руках золотые монеты и хищно улыбался.

Ромей с поклоном преподнёс хану царские облачения — дорогой шитый из парчи кафтан, бармы и сплошь покрытую драгоценными каменьями шапку.

— Исцеляет ли эта шапка от головной боли? — спросил хан посла. — Отвращает ли жемчуг на ней молнию от головы? А эти одежды? Они имеют чудодейственную силу? Охраняют от болезней?