Для Варлаама дни были наполнены бесконечной чередой подъёмов и спусков. Сильно болела спина — сказывались-таки прожитые годы. Тихон — тот вроде и не ведал никоей усталости, был бодр, оживлён, улыбчив, как в молодости.

Низинич радовался за товарища.

«Ну, слава Христу! Отошёл, не поминает больше свою Матрёну. Да так, наверное, и должно быть. С его-то норовом долго горевать не пристало, — думал боярин. — Ну, а вот я? Нет, мне Альдона и поныне ночами снится. Но содеянного не поправить. Жить дальше надо. И Сохотай... Разве я её забыл?»

Варлаам сам себе в душе признался, что любит их обеих — и мёртвую, и живую. И каждую — по-разному. Альдона — это прежде всего страсть, порывистость, неистовство, это любовь, подобная пламени пожара, всеохватная, сжигающая душу целиком. Сохотай — та была более мягкой, нежной, тёплой. Такой бывает любовь в зрелости, когда страсти юности уже сгорели, смолкли и уступили место чувствам более спокойным и более глубоким, основательным, значительным.

Но долго раздумывать, рассуждать, копаться в глубинах своей души Варлааму не приходилось — слишком тяжек выдался для него путь по Карпатским гребням.

Наконец, за спиной осталась Червонная Русь, кони ступили на Угорскую землю. Где-то далеко впереди, за перевалами, за стремительными реками простирались равнины Паннонии[222] с хуторами, разбросанными по степи, с укреплёнными каменными замками и широким разливом Тисы и Дуная.

А пока попадались первые венгерские селения с домами, крытыми черепицами, а то и просто соломой, по большей части брошенные ушедшими в неприступные горные места жителями. В одном из сёл татары Эльсидея обнаружили в кошаре нескольких овец. Их тотчас зарезали, поджарили на костре и съели.

В тот вечер обильно лился в кожаные чаши кумыс, пламя отбрасывало блики на беснующихся, упившихся, обожравшихся степняков. На душе у Варлаама было жутко, гадко. Вместе с Тихоном они отошли в сторону от костров и присели на холодные валуны над кручей.

Вокруг мрачными тенями нависали горные пихты. Корнями они цеплялись за расщелины скал, а свои мохнатые ветви-лапы широко распростёрли над Варлаамом и Тихоном, словно пытаясь захватить их, сжать, стиснуть в богатырских объятиях.

— Как думаешь, исполнят поганые завет Чингисов? — спросил вдруг Тихон, оборвав продолжительное молчание.

Варлаам передёрнул плечами.

— Может, и так. Хотя навряд ли. Они — добрые воины, но хороши только на открытых и ровных местах. А в горах... И чехи, и грузины их били. Нет, не осилить татарам гор... Но угров, может, и покорят. Побьют, сёла разорят.