Вот каков князь наш был!

Ну, и отъехал Мемнон ни с чем. А князь Владимир позвал к собе тогда князя Мстислава да повелел завещанье огласить. Княгине-ти своей, Ольге Романовне, выделил град Кобрин на Припяти. Питомицу свою, Изяславу, такожде сёлами наделил. И наказал, чтоб княгиню и княжну никто не обижал и не неволил. Еже, мол, не захощет княгиня, дак чтоб силою в монастырь ни Мстислав, ни кто иной не смел её постригать. И княжну Изяславу чтоб не смели замуж супротив воли её выдать. На том крест святой князь Мстислав целовал.

А после прознал-ти князь Владимир, при смерти лёжа, будто уже отдал Мстислав по слабости и легкомыслию градок Всеволож своим боярам, и те тамо лихоимство великое чинят. Тогда вдругорядь призвал князь Владимир Мстислава в Любомль и сказывал гневно, превозмогая страданья:

«Я жив ещё покуда! Почто распоряжаешься в градах моих?! Ведай: иной есть брат у мя — Лев. Ему стол волынский отдам!»

Ну, Мстислав каялся, слёзы лил, на коленях стоял, длани целовал брату двоюродному, молил о прощеньи.

Простил его Владимир-ти, благословил на княженье волынское. И в ту же нощь, декабря на десятый день, в муках Иововых, скончал князь Владимир живот[227] свой.

Положили его во гроб. Вельми убивалась по нём вдова его, Ольга Романовна. Сестра его, Ольга, черниговская княгиня, такожде рыдала. Вдовица длани к небесам возводила и причитала: «Князь мой возлюбленный! Воистину, нарёкся ты Иоанном!

Всею добродетелью был ты подобен ему! Сколько оскорбляли тебя родные, и николи не воздавал ты им зло за зло! Как жить мне без тя на белом свете?»

Нынче же привезли гроб с телом князя во Владимир, положили в соборе Успения Богородицы. Много сребра и богатства нищим раздали, по веленью покойного. Тако вот, сыне.

Мария, окончив рассказ, всхлипнула.

— Откуда тебе всё это ведомо, мать? — с удивлением спросил Варлаам.

— Да все в городе токмо о сём и бают-ти. Ещё Пётр, купец луцкий, кум наш, заходил намедни. У его дружок отроком у Мстислава служит. А князь-ти Мстислав из Луцка давеча примчал. Стоял у гроба на коленях, рыдал, и два сына его, Данила и Владимир, с им вместях были-ти.

— Ну так. Жаль, конечно, князя Владимира. Добр и справедлив он был. И землю свою берёг.

— Дак уж, как не жаль. Молод ить ещё был. Как ты, верно.

Варлаам невольно улыбнулся.

— Всё меня молодым почитаешь, матушка. Да много младше меня Владимир. Он ведь после Батыева нашествия родился, ему и пятидесяти, наверное, не исполнилось. Ну, конечно, так и есть, — подтвердил Низинич, прикинув в уме. — А мне, мамо, уже пятьдесят третий годок идёт. В бороде седой волос, вокруг глаз морщины. Как час-другой в седле потрясёшься, так спину ломит. Не то уже здоровье.