Ордынские дела были важнее польских.

Вечером на совете Лев приказал своим воеводам Иоакиму, Семёну и Андрею Путивличу готовить рати к возвращению на Галичину.

Поутру, бросив прощальный взгляд на так и не покорившиеся ему краковские стены, он горько вздохнул и тронул за повод солового иноходца. Ещё одна страница жизни была перевёрнута.

85.

85.

Густая жёлтая пыль струилась в воздухе, висела над львовскими воротами и улицами, поднималась клубами к небу, садилась па одежду, оседала на шляхе, на листьях придорожных лопухов, скрипела на зубах.

С юго-востока, из степей, дул суховей. По окологородью сновали повозки, запряжённые маленькими мышастыми осликами, скрипели подводы, мычали рогатые волы. На торгу кишела, словно очнувшаяся от долгого сна, разноцветно наряженная толпа.

Шумно было и на армянском подворье. Худощавые чернявые купцы-армяне, объездившие чуть не весь белый свет, всегда привозили с собой самые свежие новости.

Солнце било в слюдяное окно на верхнем жиле княжьего дворца, неприятно слепило слезящиеся старческие глаза. Лев отвернулся, со вздохом опустился в парчовое кресло и уставился на узкобородого армянского старосту, который с очевидной горечью вещал:

— Давно болела у князя Владимира челюсть. А теперь совсем сгнила и отпала у него нижняя мясная часть бороды. Зубы обнажились. Мучается князь страшно. Лекари не знают, что и делать. Редка такая болезнь. Пищи почти никакой он не ест, страдает. Лежит в Любомле на соломе. Вся Волынская земля: и бояре, и простой народ, и наш брат купец — в скорбном ожидании пребывает и молит Господа о чуде. Ибо только чудо единое может спасти брата твоего, Владимира, князь.

— У Владимира нет детей. Одна Изяслава, сирота-приёмыш. Не слыхал ли, о чём толкуют на Волыни? Кому думает Владимир передать стол? Составлено ли завещание? — спросил Лев.

Он не понимал и не принимал скорби армянина. Владимира, этого извечного спорщика и гордеца, он никогда не любил. Думал о другом: вот двоюроднику нет ещё и пятидесяти, мог бы он ещё долго жить и княжить. Он, Лев, намного старше. Уже седьмой десяток на самом исходе. Стало быть, и его срок недалече. Только, упаси Бог, вот так страдать, как братец! Нет, он молит Всевышнего об ином — о спокойной, тихой старости.

Но старость эту надлежало ещё добыть. Вот почему так смотрит пытливо старый князь на купца, вот почему вопрошает о братнем завещании. Или здесь иное? Нет, не истребились, не померкли в душе Льва мечты о былом величии! Захотелось вмиг, как некогда деду, Роману Великому, объединить в одних руках галицкое и волынское княжения!