Варлаам выбрался из возка, снял с головы поярковую шапку, окликнул молодого румяного мужика, правящего лошадьми на одной из телег:

— Скажи, добрый человек, кто умер у вас? Кого хоронить везёте?

— Али не ведаешь ты ничего?! Князь наш, Владимир Василькович, почил в Бозе, — угрюмо бросил возница.

В приглушённом голосе его слышалась скорбь.

Варлаам перекрестился и, пропустив поезд, отправился вослед ему по истоптанной дороге к городским валам.

...Мать, в чёрном вдовьем повойнике, упала ему на грудь и тихо заплакала.

— Полно, полно, матушка. — Варлаам, стараясь успокоить, гладил её по судорожно вздрагивающей голове.

Почему он так мало делает добра для своих близких?! Почему так редко приезжает сюда, в родной Владимир, почему почти не думает о своей матери, несчастной, одинокой вдове, у которой, кроме него да далёкой сестры, о коей давно ни слуха ни духа, нет больше никого на всём белом свете?!

Становилось и стыдно, и неловко, но все эти чувства перевешивала безмерная жалость к матери, сухонькой, маленькой старушке, так крепко обнимавшей его. Жалость эта растекалась по телу и вызывала в членах мелкую дрожь. Не выдержав, Варлаам беззвучно разрыдался. По щекам покатились слёзы, он смахивал их пальцами и, ласково прижимая к себе плачущую мать, шептал:

— Мамо! Матушка моя!

После, утерев слёзы, мать и сын сели за стол в горнице. Холопка поставила перед Варлаамом глиняную миску с дымящейся ухой. Старая Мария, цокая беззубым ртом, стала рассказывать:

— Наш-ти князь, Владимир-ти свет Василькович, вельми занемог, слёг в Любомле. Вся нижняя часть лица у его выгнила, зубы повыпадали. Лежал князь-ти в немощи великой. Почти и есть ничего не мог. Велел грамотицу начертать, передал по коей земли-ти свои и стол Мстиславу Данилычу. А Льву-ти послал сказать: так, мол, и так. Не зарься на моё-ти. Ну а Лев и отмолвил: мне, баит, дай Бог своё удержати. О чужом и помышлять не могу при нынешней-ти трудноте.

А сам меж тем послал в Любомль бискупа свово, Мемнона. А Мемнон-ти хитёр вельми. Ну, и начал он у постели болезного-ти князя Владимира всяко юлить. Сказывает: дай, мол, на помин души покойного князя Данилы и сынов его почивших, Романа и Шварна. Хоть на свечу, чтоб пред гробами их поставить. Ты-ти, мол, князюшко, ни разу у их могилок-ти в Холме и не побывал. Дак завещай Льву Берестье.

Ну, князь Владимир силы в собе нашёл, кликнул бояр ближних, вырвал клок соломы из постели, на коей лежал, да и отмолвил сему лукавому Мемнону: «Не дам! Ничего-от ни вашему Льву, ни сыну еговому не дам! Ни даж вот такого пучка соломенного! Отъедешь ты. Мемнон, во Львов, дак вопроси князя Льва: а он что дал на помин души князя Войшелга?!»