Лето и осень 1289 года от Рождества Христова Варлаам провёл вместе с женой в Перемышле. Стараниями Сохотай в старом посадничьем доме был наведён порядок и со тщанием поддерживалась чистота, напомнившая Варлааму с душевной болью ту, что царила во Владимире, в хоромах незабвенной Альдоны.

В октябре полили нескончаемой чередой дожди, вода в реках замутилась, вспухла, бешеным бурным потоком нёсся с отрогов Карпат стремительный Сан, оглашая окрестности могучим рёвом.

В боярских теремах учиняли роскошные шумные пиры, игрались свадьбы. Низинич жил вдали от всего этого, на радостный, беззаботный гомон он взирал издалека, со стороны, смех и веселье вызывали у исто в душе только глухое раздражение и неприязнь.

«Давно ли татары ушли?! Сёла всё ещё в руинах лежат, а эти!» — думал он со злостью.

Да и некогда было посаднику предаваться пирам и пустым разговорам. Едва не каждый день приходилось ему выезжать в очередное село, чтобы пополнить княжьи амбары хлебом, мясом, олом. Он старался не обдирать крестьян, как липку, брал только положенное, иной раз даже прощал долги, махая рукой с сокрушённым вздохом и с горечью наблюдая утлые, полуразрушенные избы и мазанки. Тиунов-лихоимцев не терпел, тотчас отправлял во Львов на княжеский суд или сам, своей волей переводил в холопы, заставлял работать на княжеской ролье[226] или на дворе.

Почасту и брать-то в сёлах было нечего. Впрочем, ближе к зиме Варлаам стал замечать, что крестьяне мало-помалу обустраиваются, что жизнь в деревнях начинает налаживаться, людины обновляют разорённые жилища, обзаводятся скотом, кое-где появляются даже добрые лошади для работ на пашне. Выходит, воистину, отошла прочь ратная гроза. Но надолго ли?

В начале зимы, едва установился твёрдый путь, Варлаам отправился к матери во Владимир-Волынский. Он хотел уговорить её продать дом и переехать к нему в Перемышль.

...Медленно скользили по заснеженному шляху полозья саней. Посадник велел ехать не спеша, беречь лошадей. В затянутое бычьим пузырём оконце возка он видел запорошенные ветви дерев — голые у дубов, мохнатые и зелёные — у сосен. Вспомнилось внезапно, как на одном из таких дерев едва не повесили его литвины. Как наяву, услышал он гневные слова Альдоны, ощутил холод вьюги, увидел Маучи, побратима, спасшего его от неминуемой погибели. Сколько разных людей довелось встретить Варлааму на жизненном пути, многие из них стали ему родными, близкими — и скольких из них уже нет на земле! Нет ни Альдоны, ни Маучи, ни Тихона.

Неподалёку от Владимира, возле берега окованной ледяным панцирем Луги, нагнали Низинича широкие сани с обшитым тёмно-вишнёвым лунским сукном гробом. Сани сопровождала длинная вереница всадников, крытых возов и телег. Ехали, понурив головы, седоусые воины, монахи в чёрных рясах, громко причитающие жёнки.