Мария завздыхала, закрестилась.

...Варлаам, проголодавшись с дороги, жадно и быстро ел, обжигая уста. Долго думал, как начать с матерью нелёгкий разговор о переезде.

Наконец, решившись, выпалил всё вмиг, разом:

— Матушка! Одна ты здесь. Сестра моя далече, глаз не кажет которое лето. Переезжай к нам в Перемышль. Сохотай тебе рада будет. Помнит доброту твою по прежним временам. Тяжело ведь в одиночку век вековать.

— Твоя правда, сын, — на удивление спокойно отмолвила старая Мария. — Тяжко тако-то вот. Но, мыслю, в тягость я вам с Сохотай буду. Старая, немощная.

— Матушка! — воскликнул Низинич. Да ты посмотри вокруг! Бог весть, что теперь во Владимире створится. А если князь Мстислав стола не удержит? Что тогда? А если литвины нагрянут? Со мной, в Перемышле, спокойней тебе будет. Город и укреплён лучше, и князь Лев помирать пока не собирается. — Варлаам старался говорить веско и убедительно.

— Твоя правда, сын, — повторила Мария. — Видно, в самом деле ехать мне с тобой надоть.

Она снова вздохнула, уронила голову на морщинистые, худые руки, разрыдалась.

— Тяжко бросать-ти всё. Тут могилка отцова... Дом, в коем, почитай, с полсотни годов прожили-ти! Тяжко, сыне! — пробормотала она сквозь слёзы.

— Мать! Ты успокойся. Понимаю: тяжело. И мне тоже нелегко. Но жизнь вспять не повернуть. Дом продать придётся да ехать. Ну, с холопами сама разберёшься. Кого оставишь, кого на волю отпустишь. То тебе решать.

Варлаам знал, что мать со своим практичным, цепким умом долго горевать не будет, и если она только решит, то не мешкая продаст дом, соберётся и поедет с ним в Перемышль, Но сейчас было не время настаивать, спорить, торопить. Он потупился, встал и покинул горницу. Выйдя во двор, Низинич всмотрелся в вечернюю темноту. Светила луна, шёл снег, где-то вдалеке глухо выла собака.

На сердце было печально и тоскливо.

87.

87.

С владимирским домом дело потихоньку сладилось. На исходе зимы нашёлся добрый покупатель — богатый купец из соседнего Возвягля, промышляющий продажей шерсти на рынках Кракова и Праги. Старая Мария долго откладывала отъезд, всё плакала и жалобно причитала. Никак не могла вдова Низини расстаться со ставшим ей родным городом в излучинах болотистой Смочи, со двором, на котором, по сути, прошла большая часть её нелёгкой жизни, с могилкой мужа на городском кладбище за воротами.

Но час прощания неумолимо приближался и, наконец, пробил. Ударив по рукам с купцом, Варлаам усадил мать в крытый возок, в котором жарко топила маленькая дорожная печь, и велел возничему трогаться.