Это обращение «бачка», невесть откуда приставшее к татарам, подчёркивало и уважение к нему, и боярский чин. И «батька», «отец» — то есть «старший», и «голова» — так переводил Низинич это слово на русский.

Ногая он видел нечасто, только когда старый степной хищник учинял какие-нибудь торжества и собирал у себя в огромном шатре до сотни гостей. Приглашённые пили кумыс, говорили осторожные слова, хвалили старого хана, кланялись беспрерывно. Иной раз кому-нибудь из вельмож отсекали голову или вели в грязных лохмотьях по стану, после чего простой овчар душил его тетивой от лука. Такая смерть считалась позорной, и карали ею особо провинившихся.

...Поначалу Варлааму было страшно, ночами в отведённой ему юрте он клал молитвы и слёзно просил Всевышнего охранить его от лютой погибели.

Со временем Варлаам привык к постоянному чувству опасности, он старался держаться настороже и научился несколько отстранённо смотреть на творимые Ногаем зверства.

Но когда однажды в его жилище ворвался засыпанный снегом татарин и объявил:

— Каан ждёт тебя, бачка! Иди скорей! — Сердце испуганно ёкнуло.

— Тотчас буду! — коротко отмолвил Низинич и, как только татарин скрылся за порогом, перекрестился и прошептал:

— Господи, прости и сохрани!

Он быстро собрался, натянул на ноги сапоги из сафьяна, набросил на плечи опашень тёмно-вишнёвого сукна, отороченный мехом, надел на голову высокую боярскую шапку — обшитый бобровыми шкурками расширенный кверху конус.

«Ну вот, теперь и предстать перед ханом можно». — Он посмотрел на себя в медное зеркальце и вымученно улыбнулся.

...Ногай, скрестив под собой ноги, сидел на возвышении у стены напротив входа. Рядом с ханом находились четверо его сыновей — Джека, Тека, Кабак и Туран Тунгуз, все в цветастых персидских халатах, в широких, обшитых дорогим мехом шапках, в тимовых или кожаных сапогах. Здесь же сидел тонкостанный безусый юноша с правильными чертами по-восточному красивого, смуглого лица. Это был Тохта, сын Менгу-Тимура, бежавший из Сарая от гнева Тула-Буки.

По правую руку от Ногая Варлаам увидел облачённую в голубую царьградскую парчу старшую жену хана, Евфросинью, внебрачную дочь покойного ромейского императора Михаила Палеолога. По обе стороны от возвышения, на котором располагался Ногай, расселись на кошмах его ближние советники — знатные нойоны, мурзы, беки. Среди них Низинич заметил молодого болгарина, сына царя Георгия, Тертера, который жил в ставке Ногая в качестве заложника.

«Не приведи Господь вот так. Которое лето тут этот несчастный!» — подумалось невзначай Низиничу.