– Я не храню себя для мужа, – говорит она. – Или кого-то еще.

– И не должна, – говорит он.

– Хотя некоторые мужчины предпочитают женщин, которые хранят себя, знаешь ли. Не то чтобы меня это волновало.

– Каких женщин я предпочитаю, по-твоему? – говорит он.

– Понятия не имею.

– Я тебе столько открыток присылал, Кристабель.

– Большая часть была непристойная.

– Именно, – он смеется. – Они были ужасно смешными. Та из Плимута – помнишь картинку? С маленьким мужем и большой женой на шезлонге.

– Они все были ужасны, – с улыбкой говорит она.

– Кроме того, когда я в Лондоне, то всегда по твоему наказу вожу тебя на обеды.

– За которые платит Перри.

– Это все мелочи. – Он склоняет голову набок. – Нервничаешь?

– В каком это смысле нервничаю?

– Нервничаешь, что у тебя в комнате мужчина? Поэтому хочешь рассказывать мне сказки?

Это шпилька, какими он подначивал ее в детстве, и она узнает ее. Знает, куда идти отсюда.

– Как ты смеешь, – говорит она, садясь, чтобы снять халат. – Похоже, будто я нервничаю? – И тогда в ней появляется что-то властное, что-то смелое, подталкивающее ее. Как однажды она держала ладонь над пламенем, она начинает расстегивать рубашку пижамы.

Леон приподнимается на локтях, следит за ней с привычной нахальной полуулыбкой на лице, но в его глазах проявилось что-то новое, более спокойное. Улыбка сопутствует взгляду, бродящему по ней, пока она снимает рубашку. Ее освещает трепещущий огонь, и он протягивает руку, чтобы коснуться кожи на ее ключице, пробегает вдоль нее пальцами.

– Тебе холодно? – говорит он.

– Нет, – отвечает она. – Ты не замерзнешь. Ты же остался в рубашке, в конце концов.

– Остался, – говорит он, стараясь снять ее.