– Один брат мертв. Другой пропал. Один в Испании. Две сестры живы, кажется. Мать, не знаю. Она была в Генте, когда прибыли немцы.

– Тревожно, должно быть. Отец с тобой связывается?

– Я читаю в газетах, что он жив и здоров и борется с нацистами из безопасного Нью-Йорка.

– Миртл все еще встречается с ним. Если захочешь связаться, она может передать сообщение.

– Я могу передать сообщение, если захочу.

– Конечно, – говорит она, а затем: – Мне жаль, что с твоими братьями так получилось.

– Мне тоже, – отвечает он, достает из кармана недоеденный кусок пирога и ест его между затяжками.

Облачно и дождливо. Пустые дороги покрыты лужами, ямами и, время от времени, сбежавшими овцами, пропитанными грязью и недовольством. Пять дней до Рождества, но страна еле освещена и не украшена. Каждое Рождество в военное время кажется тенью предыдущего: меньше еды, меньше питья, больше пустых мест за столом.

Война и все ее ограничения кажутся неумолимыми, но для Кристабель сквозь нее будто тянется странный и виноватый трепет, потому что именно это истончение обыденного пропускает необычное. Как может она любить эту мутную, пораженную болезнью и изрытую оспинами Англию больше, чем ее мирную зеленую предшественницу? Потому что может проехать по ней на машине и быть в форме; потому что может сидеть с мужчиной, не будучи замужем; потому что может за нее умереть, если только сможет убедить Перри дать ей попытаться.

– Скажи мне, – говорит она, потому что теперь хочет говорить обо всем, – откуда ты взял эти штуки, – как ты их назвал, «резинки»?

– Я свои добываю у американцев. У них размером больше, понимаешь? А тебе зачем знать?

– На случай, если понадобятся.

– Вчера был твой первый раз?

– Тебе зачем знать?

– Я уже знаю. Спрашиваю из вежливости.

– Ты? Из вежливости? – Она кидает на него косой взгляд. – Ладно, да. Первый. По разговорам мне казалось, что будет какое-то шоу ужасов. Окровавленные простыни и все такое. Но было совсем не так. Жаль, что никто мне этого не рассказывал. У тебя было много женщин?

– Не так много, как хотелось бы, – говорит Леон и ругается по-русски, когда машина попадает в яму, и пепел с сигареты рассыпается по его коленям.

– Отличное ругательство, – говорит Кристабель. – Я такого раньше не слышала. Что оно значит?

– Что жизнь повернулась ко мне задом, – говорит он, стряхивая пепел с брюк.

– Ты ругаешься по-русски и по-русски разговариваешь с кошками, – говорит она. – Теперь я знаю, что и в постели ты говоришь по-русски.