Еще не понимая, что случилось, она инстинктивно переносит вес влево и падает на колени.

Она ступила в черное пространство, будто пробив из белого мира в подземную пустоту отверстие около фута диаметром. Несколько футов вертикального льда голубовато светятся в расщелине, ниже – знакомая темнота. Эта тьма преследовала Мэриен с тех пор, как она впервые перелетела канадскую границу, а возможно, с тех пор, как затонула «Джозефина». Мэриен сидит на тонкой заслонке между белой и черной пустотами. Две половинки шара, каждая состоит из ничего: ни цвета, ни света.

Обратно к палатке она ползет на четвереньках. Эдди, когда она заползает, шевелится, бормочет, что ветер стихает. Мэриен в силах только мыкнуть, надеясь, он сочтет мык согласием. На улице ждет пропасть, невидимая, как крокодил в воде. Самолет, если он еще там, возможно, стоит на краю пропасти. Палатка, возможно, поставлена на снежном мосту, который может рухнуть в любой момент. Думая о маленькой черной дыре в снегу, она испытывает ужас, но еще жалость к своему телу, его жалкой, угловатой хрупкости, его малости, онемевшему весу. Сейчас она больше ничего не может. Снова поднимается ветер. Она погружается в сон.

* * *

Метель укутывает палатку снегом, отгородив их от мира. Они раскапывают вход каждые несколько часов, убеждаясь, что их не погребло окончательно. Когда Мэриен рассказывает Эдди о пропасти, он сохраняет стальную твердость собственного антарктического двойника. Сейчас, говорит он, можно лишь соблюдать осторожность, а когда метель утихнет, они увидят то, что увидят. Если самолет пропал, то все кончено. Однако ему думается, он еще на месте, только под снегом.

Погода должна поменяться. Даже в такой враждебный мир должны вернуться солнце и небо, все время твердит себе Мэриен, но до конца не верит. Опять вспоминает пассажира на Аляске, пытавшегося убедить себя, что он еще не умер. Может, они уже умерли? Кажется, возможно все, но вместе с тем невозможно ничего, кроме белизны и холода. Нет, думает она, небытие должно быть чистым, а их присутствие оскверняет здешнюю чистоту. Они пятнышко несовершенства, свидетельствующее о жизни.

У них еще остались продукты и керосин, но через неделю смерть, похоже, начинает приближаться – не прыжками, а небольшими шажками, бочком. Холод не переставая глодает руки и ноги Мэриен, пытаясь забраться вовнутрь, отыскивая брешь в ее обороне. Онемение – это не отсутствие ощущений, а ощущение отсутствия всего. Если они слишком долго на улице, от обморожения лица белеют, как посмертные маски. Мэриен и Эдди растирают щеки, носы, пальцы ног, терпят боль возвращения к жизни.