— Житный двор городской выгорел весь, прямо до каменных погребов, приправа городская, часть двора брата твоего Бориса Васильевича, двор князя Михаила Андреевича. У церкви Рождества Богородицы кровля пропала, много боярских домов пострадало.

— Знаю, Господь с ними, новые поставим. Что с митрополитом?

— Только что вернулся, он в соборе Пречистой.

Иоанн направился к недостроенному храму, в центре которого стояла временная деревянная церквушка, которую спасли от пожара поднявшиеся вокруг прочные каменные стены. Он был заполнен людьми. Горели зажжённые свечи, в окна сквозь двойные стены уже заглядывали лучи утреннего весеннего солнца.

Старенький, будто ещё более чем прежде усохший митрополит Филипп стоял возле гроба чудотворца Петра и жалостным, не то поющим, не то плачущим голосом протяжно творил молитву. Подойдя к владыке, Иоанн увидел, как по его обычно спокойному, прекрасному старческому лицу медленно, капля за каплей, стекают мучительные желтоватые слёзы. В руках святитель держал свой большой нательный крест, крепко сжатые пальцы его слегка вздрагивали. Горе полностью овладело им, правило его чувствами и поступками. Сердце Иоанна дрогнуло от жалости при виде столь великой скорби. Он обнял владыку за плечи, поцеловал его безжизненную руку. Кроме государя, никто в тот момент не смел приблизиться к страдальцу.

— Отче мой господин, не скорби так по утрате своей, — попытался он утешить старца, который при его обращении замолк, но продолжал едва заметно покачивать неубранной седой головой из стороны в сторону. — Господь даёт, Господь забирает, всё в руках его. Я тебе столько хором дам, сколько ты сам захочешь, все твои утраты сполна возмещу!

Видя, что слова его не произвели на митрополита никакого действия, Иоанн продолжил утешать его:

— А если какой запас у тебя погорел, всё у меня возьмёшь, всё тебе дам...

Вместо того чтобы успокоиться, старец неожиданно, как ребёнок, расплакался и в изнеможении приклонился к государю, рука его безжизненно упала вниз, крест выпал из неё и повис на цепи. Иоанн подхватил митрополита и посадил на поднесённую кем-то скамью. Сел рядом, придерживая его под спину, почувствовал под облачением что-то жёсткое, похожее на корсет.

— Коли Бог поступил так со мной, — объяснил наконец с огромным усилием своё неутешное горе владыка, — знать, грешен я. Отпусти меня, сын мой, в монастырь, да подалее от города, в затвор уйду, молиться буду. Сейчас же и прикажи отвезти, не могу больше здесь оставаться, видеть разор дома своего.

Да какой уж тут дальний монастырь! Митрополит слабел на глазах, будто некая необъяснимая сила враз подкосила его прежде живое жилистое тело. Иоанн заметил, что у старца бездействует левая рука, с трудом волочится нога. Он распорядился, и вскоре к храму подвели его собственных великокняжеских лошадей, запряжённых в удобный, обитый мехом, утеплённый возок. Он сам усадил туда своего богомольца и вместе с ним, напрямую, через Никольские ворота направился к ближайшему за стенами крепости древнему Богоявленскому монастырю. Там, вместе с братией, трогательно и с любовью принявшей владыку, отнесли его в настоятельские покои, уложили на удобную постель, начали раздевать. И только тут понял Иоанн, что такое жёсткое на теле митрополита ощущали его руки. К удивлению всех присутствующих и даже духовника владыки, это были тяжеленные железные цепи-вериги, которые носил старец для укрощения плоти своей и ради искупления греха человеческого. Когда Иоанн с братией попытались снять их со старца, тот стал протестовать, говоря, что привык к ним, никогда не снимает и собирается помереть в них. Едва уговорили, пообещав, что как только он поправится, всё вернётся на круги своя.