Тем не менее иноки, особенно молодые, нуждались в обычном мирском общении друг с другом и искали всякую возможность, чтобы собраться своим кружком, обсудить возникающие в их коллективе проблемы, посоветоваться, поспорить.

После смерти отца келья Иосифа как-то незаметно превратилась в один из монастырских центров, куда собиралась небольшая команда единомышленников, объединившихся вокруг него. Сюда кроме родного брата хозяина Вассиана, чаще других заглядывали переписчик книг чернец Герасим Чёрный, Кассиан Босой, прозванный так за то, что ни летом, ни зимой не носил обуви, истязал себя холодом и голодом, местный философ и умница Иона Голова. Заходили и два младших брата Иосифа Акакий и Елеазарий, но их не очень-то интересовали обсуждавшиеся здесь проблемы достижения духовного спасения и самосовершенствования, оттого они не стали завсегдатаями.

Пафнутий несколько раз заставал эти посиделки, но, грустно покачивая головой, всё же замечаний не делал и встреч не запрещал, ибо видел, что собирались тут не бездельники, а самые усердные и благочестивые из его монахов, и не ради услаждения плоти, как случалось в иных кельях, где потребляли порой и мёд крепкий, и яства скоромные, а ради духовного единения.

Но порядок есть порядок, потому Иосиф старался не злоупотреблять доверием преподобного, выполнять его установки и подолгу с товарищами не засиживался.

Вот и в этот вечер они собрались, не сговариваясь, после того как услышали, что игумен занемог. После вечерни навестили его и, убедившись, что он задремал, сами собой побрели в келью к Иосифу. Это был обыкновенный деревянный домишко с бревенчатыми утеплёнными стенами, который состоял из маленьких сеней с оконцем и достаточно просторной палаты с двумя окнами, смотревшими в разные стороны, на собор и в сад. Треть комнаты занимала небольшая кирпичная печка. Внутреннее убранство говорило, что хозяин кельи аккуратен, любит красоту и удобство. Три широких лавки, на одной из которых Иосиф спал, были застелены плотными полавочниками из серой овечьей шерсти, маленький стол у окна, отполированный до блеска рукавами рясы, был чист, на нём лежала небольшая стопка из рукописей, толстая свеча и светильник с маслом. В углу под иконами висела лампадка, в которой теплился крохотный язычок пламени. Заметное место в комнате занимал небольшой сундук, в котором хранилось всё доставшееся от отца и собранное Иосифом за тридцать пять лет жизни его состояние: книги, бумага, смена белья, два серебряных кубка, нож в кожаном чехле, новые сапоги, фляга для воды и ещё несколько безделиц. Столь же чистый, как и стол, дощатый пол покрывала в центре тряпичная плетёная дорожка — подношение кого-то из излеченных иноком мирян. В комнате пахло травами и цветами, Иосиф не оставлял совсем своего прежнего занятия по уходу за больными, продолжал летом собирать целебные растения, сушил их, укладывал в тряпичные мешки и при надобности постоянно использовал для себя и для всех, кто к нему обращался. Теперь, в конце лета, завершался сезон заготовок лекарств, оттого просыхающая зелень висела у него целыми пучками и даже снопами и в сенях, и в самой передней. Всё это вместе — убранство кельи, чистота и ароматы трав создавало в ней тот особый, почти домашний уют, который неосознанно привлекал к ней монахов-аскетов.