— Даже ради Фёдора?

— Я не верю, что это моему сыночку поможет, — повторила она. — Но серебра на подношение от всего города, на выкуп наших сторонников я, конечно, дам, сколько положено.

Марфа тяжело вздохнула, вновь по привычке вытерла просохшие давно глаза. Видя, что владыка ждёт от неё каких-то конкретных обещаний, продолжила:

— Слышала я, что вы для государя Московского пиры будете устраивать. Вот в этом я участия не приму, хоть вы что со мной делайте. А городу своему и людям своим помогу. Пошлю вам серебра, скажешь, какая доля мне по доходам причитается, я подчинюсь. Но более, от себя, ничего не прибавлю. Вот когда в Москву за пленниками поедете, тогда никаких средств не пожалею, если это поможет.

— Хорошо, хорошо Марфа, не стану тебя больше уговаривать. Ты не маленькая, сама знаешь, как поступить. Моё дело — подсказать, благословить. Остальное — сама решай. Только не забывай, что у тебя ещё внук есть, сноха. Есть что терять. Так что тебе не резон великого князя против себя настраивать, во вражде с ним быть. Нет у нас теперь таких сил, чтобы против Иоанна устоять. На Казимира надежды мало. Только и остаётся — смириться, как Господь нас учил. А серебро, как обещала, присылай, не медли. Молись Богу, он заступится за твоего Фёдора.

Феофил вновь благословил Марфу и опять не отказал себе в удовольствии дотронуться до её плеча:

— Не убивайся, всё в руках Божиих. Прощай пока.

Марфа проводила гостя до порога во двор, вернулась в гостиную. Молиться и рыдать больше не хотелось. В ней снова просыпались зло и жажда мести. Она начала было обдумывать, как поступить и что делать дальше, да приоткрылась дверь и до неё донеслись рыдания из соседней половины, где жила семья сына: сноха убивалась по увезённому в Москву Фёдору. Марфа зашла на половину сына, увидела растрёпанную плачущую молодуху и перепуганного внука.

— Хватит реветь, — грубовато скомандовала она женщине. — Ведь не помер наш Фёдор, живой пока, здоровый, рано его оплакивать! Бог даст — вызволим. Иди, делами занимайся, не пугай мне внука. А ты, Василёк, иди ко мне!

Она взяла мальчика за руку, повела на свою половину. По пути погладила его по головке, прижала к себе. А войдя в свой, бывший мужнин, кабинет, села на лавку возле стола, притянула всё ещё перепуганного слезами матери ребёнка к себе, заглянула в глаза и, сжав его плечики, серьёзно сказала:

— Ты у меня теперь в доме главный, хозяин. Всё, что тут есть — твоё будет. Не верю я, что этот московит отца твоего живым из своих лап выпустит. А стало быть, вся моя надежда на тебя. Быть тебе и посадником, и боярином, и хозяином. А потому ты должен соображать хорошо, в науках разбираться, грамоту знать. Я сама теперь стану следить за твоей учёбой, сама наставников тебе подберу. И хозяйство вести приспособлю. Ты теперь в доме главный, — повторила она. — Понял?