Выслушав сообщение ученика, старец действительно вознегодовал:

— Что у тебя на уме? Не даёте мне ни минуты отдохнуть! Не знаете разве: шестьдесят лет угождал я миру сему и мирским людям, князьям, боярам. Встречая их, суетился, пустого много говорил, провожая, снова суетился, а того и не ведаю — чего ради? Ныне познал: никакой мне от того пользы, но лишь душе во всём испытание. Господь, по своему милосердию, не желая смерть навести на непокаявшегося грешника, дал мне, грешному, шесть дней на покаяние. Так нет, теперь ты мне не даёшь покоя, наводишь на меня мирян! Уже не могу и из кельи выйти без того, чтобы не досаждали мне!

Старец, захлебнувшись в гневе своём, замолчал. Ученики боялись и шелохнуться, тронутые его неподдельным горем. И только собрались было тихонько выйти, учитель, уняв свой гнев, уже спокойнее продолжил:

— Неужто не понимаете? Принимая человека и его дары, благословляя его, мы обязываемся взять на себя и его грехи, отмолить их перед Господом: всё с нас взыщется! Разве есть у меня теперь силы, чтобы молиться о чужих грехах?! Разве могу я сейчас, у могилы, прибавить к своим ещё и чужие грехи? И отвечать сразу за всё перед Господом? Неужто вы не понимаете?

Слёзы гнева и обиды навернулись на глаза преподобного. Он снова отвернулся к стене, давая понять, что больше не желает никого видеть. В этот момент ему вспомнилось самое горестное событие в его жизни.

Ему тогда было немногим более пятидесяти лет. К тому времени он с братией уже обустроился в своём монастыре и чувствовал себя рядом с единомышленниками твёрдо и уверенно. Был ещё достаточно крепок, уверен в себе, в своих силах, дела в обители шли хорошо, росло признание, росли доходы.

Именно в это время проходило на Руси событие, круто изменившее более чем четырёхвековую традицию её Церкви. После побега в Рим изменника православию митрополита Исидора, русские святители, по обычаю, избрали себе нового владыку — Иону, которого должен был утвердить на кафедре Константинопольский патриарх. Но тот по наущению более сильного в то время Литовского великого князя назначил митрополитом всея Руси другого кандидата — смоленского епископа Гервасия, который осел в Киеве. Москва отказалась признать сей факт, игнорирующий волю русских святителей и лишавший её великого преимущества — кафедры святительской, центра единения раздробленной в то время на многие княжества Северо-Восточной Руси. Было у русичей и ещё одно основание поломать древнюю традицию: греческий патриарх признал акт Флорентийского собора о соединении западной и восточной Церквей и главенство над всем христианским миром римского папы. В глазах людей православных этот акт был кощунственным и недопустимым, именно за его утверждение был изгнан и даже побывал в заточении Московский митрополит Исидор.