«Тритона» – роскошная яхта, выстроенная по образцу плоскодонного греческого шлюпа. Она принадлежит графу Тео Росси, который сдал ее в аренду супругам Аньелли для нашего круиза; здешняя обстановка напоминает квартиру коллекционера произведений искусства, обладающего изысканным чувством юмора. Салон представляет собой оранжерею с цветущими растениями; огромное полотно Рубенса занимает всю стену над стоящими рядком кушетками, обитыми коричневым бархатом.
Но этим утром, в первый же день нашего путешествия, когда нас застиг небольшой шторм между Италией и Югославией, в салоне, куда я наконец-то вполз, царит полный разгром. Телевизор перевернут, бутылки из бара катаются по полу. Повсюду валяются тела, словно растерзанные трупы после стремительного набега индейцев. Одно из самых великолепных тел – это Ли (Радзивилл). Когда я проползаю мимо нее, она приоткрывает глаз, мутный от морской болезни, и трагическим шепотом произносит:
– А, это ты. Который час?
– Девять. Около того.
Стон.
– Только девять? И
– Надеюсь, жить буду.
– Выглядишь ужасно. Весь желтый. Ты выпил таблетку? Должна помочь.
Эрик Нильсен, лежа вниз лицом и как-то завалившись набок, словно ему всадили в спину топор, говорит:
– Заткнитесь! Мне хуже, чем вам!
– Беда с этими таблетками, – продолжает Ли. – После них ужасно пить хочется. Просто умираешь от жажды. Но если выпить воды, будет мутить еще больше!
Это верно – в чем я убедился, проглотив две таблетки. Жажда – еще слабо сказано: состояние было как у пленника, пробывшего в Сахаре полгода или больше.
Стюард приготовил завтрак-буфет, но никто к нему не притронулся – пока наконец не появилась Лучана (Пиньятелли). Прелестная Лучана – сама безмятежность: ее брючки безукоризненно отглажены, каждая прядь золотистых волос безукоризненно уложена, а ее лицо, в особенности глаза, – просто триумф искусства макияжа.
– Ох, Лучана, – глухо произносит Ли скорбным голосом, – и как тебе это удается?
Лучана, намазывая тост маслом, а сверху абрикосовым джемом, отзывается:
– Что удается, дорогая?