Рэчел глазела по сторонам, крепко вцепившись в единственное свое сокровище: Хосе отдал ей расческу — грязный роговой гребень с обломанными зубьями, который нашелся на дне одного из вьюков. Пришлось воспользоваться не только гребнем, но и ножом, однако волосы более или менее удалось распутать. Хосе очень внимательно наблюдал за ней, пока она орудовала ножом. Она повредилась умом, и торговцу очень не хотелось потерять ее после стольких хлопот. К счастью, он распродал все зеркальца до единого, и Рэчел не могла увидеть своего изуродованного розовыми рубцами носа. Она была избавлена от вида грязи, покрывавшей лицо и скапливавшейся в морщинках, отчего они становились заметнее, и торчащих во все стороны обрезанных волос. Впрочем, в таком состоянии духа она могла и не узнать себя.

Над гарнизонной церковью, стоявшей напротив дворца, раздался торжественный вечерний звон огромного бронзового колокола. Всякое движение прекратилось, и слышны были лишь перестук четок да смутный шепот вечерних молитв. Хосе и Чино не были религиозными людьми, но и они ссутулились и склонили головы. Можно не чтить закон, но обычай соблюдать необходимо. Перезвон колоколов поменьше перебил размеренное гудение главного колокола, и прохожие вновь неторопливо двинулись своей дорогой.

Хосе провел свой караван мимо горевших на большой площади костров, возле которых собирались мужчины в мешковатых белых хлопковых штанах, ведя беседы до глубокой ночи. Перед входом во дворец седовласый привратник с вислыми усами зажег факелы, установленные на шестах, торчавших из стен. Над факелами, поднимаясь в темнеющее небо, вился густой черный дым. Со стороны бара, затерявшегося в извилистом переулке, то затихая, то вновь усиливаясь, доносились звуки гитары.

Раскланиваясь и беседуя с каждым встречным, Хосе медленно двигался по извилистым улицам. Все это время Рэчел терпеливо сидела на ослике. Время от времени на губах ее мелькала улыбка, словно блуждавшие в голове мысли начинали ее щекотать, подобно насекомым, забравшимся под одежду. Уже совсем стемнело, когда они оказались перед длинной приземистой крепостью со стенами трехфутовой толщины. Балки, торчавшие под самой крышей, в тусклом свете напоминали пушки. В толще глинобитной стены имелось два узких зарешеченных окошка. Большая дверь, сделанная из тяжелых досок в несколько футов шириной и в восемь дюймов толщиной, также была утоплена в стену. Хосе постучал по ней костяной рукоятью кнута. Деревянные петли заскрипели, и дверь медленно отворилась.

— Кто там, Ла-Пас? — Голос женщины, говорившей по-английски, эхом разнесся по залу за спиной стоявшего в дверях слуги.