— Они узнают его?

— Узнает Павел.

— Предатель его брат?

— Да. Петр. На даче между братьями происходит объяснение. Это… волнующий момент, я вложил всю душу… когда-то. Петр разворачивает перед братом картины Страшного Суда на нашей земле, расцвет Святой Руси перед концом, ее выбор в качестве возлюбленной жертвы. И они оба чувствуют все время присутствие третьего.

— То есть человека из органов?

— Да, в таком облике предстает пред Петром тайный дух, который преследует его, мучает, добиваясь «чистосердечного признания». «Признание» уже сделано, но еще не названы имена. Петр понимает, что обречен, Павел предлагает ему самоубийство…

— Однако братец!

— Это человек, воспитанный в уже столетней традиции нелегальщины и подполья. Тоже жертва — вопрос, кому они приносятся — центральный вопрос: Богу или Люциферу? Петр соглашается, но не в силах преодолеть инстинкт самосохранения. Тогда Павел убивает его и прячет нож. Ни у кого — ни у матери, ни у невесты — не возникает и тени подозрения: близнецы очень любили друг друга.

— Чем дальше занимается Павел?

— Он историк, работает в институте марксизма-ленинизма, копает биографии вождей. А втайне продолжает дело брата: Страшный Суд, предчувствие грядущей катастрофы.

— В каком смысле «катастрофы»?

— Доживете, Борис Яковлевич, увидите.

— Не надо так шутить, Дмитрий Павлович, я хоть и не верю во все эти… но интересно. Павел находит какие-нибудь бумаги брата?

— Не только бумаги. Тут совершается что-то вроде сделки; в момент убийства дар предвидения, вообще духовная энергия Петра переходит в Павла. Но поскольку убийца самим актом преступления отрезает себя от мира, выражаясь образно, живет наедине с мертвым — то и энергия трансформируется, с иссяканием благодати переходит в абсолютное зло. Творчество заходит в тупик, срок — отпущенные двадцать лет — иссякает, Павел кончает с собой.

— А куда девался нож?

— Вы забыли о третьем, Борис Яковлевич.

— Ну, там всякие духи — это фантастика.

— Чтоб фантастика стала реальностью, чтоб проникнуть в сущность зла, мне пришлось заняться демонологией.

— Ну и как, проникли?

— Н-нет… не до конца. До конца — это уже не созерцание, а действие.