Точно так же, как судьба шимпанзе может определяться тем, к какой появляющейся группировке он присоединится и, следовательно, где и с кем в конечном итоге он будет жить, судьба человека могла зависеть от выбранной им фракции, возможно, даже больше, чем от его выбора супруга. Тем не менее при принятии решений у охотников-собирателей, вероятно, имелось мало информации, поскольку, в частности, крайне маловероятно, что они имели хоть какое-нибудь представление о том, что ждет впереди. Древние люди, как и животные, переживающие раскол сообщества, редко до этого проходили через раздел общества. Они были не способны полностью понять меняющиеся обстоятельства или точно представить идеальный результат. Хуже того, результаты исследований проблемы принятия решений свидетельствуют, что люди могут быть удивительно неуверенными в том, что лучше всего отвечает их интересам, даже когда на карту поставлено многое: например, они часто поддерживают идею, которую считают популярной, но в которую на самом деле верят лишь немногие[824]. Что касается проблем идентичности, то телега может оказаться впереди лошади. Хорош ли выбор или плох, можно выяснить только после того, как люди вынуждены занять твердую позицию по этому вопросу[825].

Несмотря на все вышесказанное, более чем вероятно, что чаще всего выбор фракции охотниками-собирателями был предсказуем. Люди чувствуют удовлетворенность, находясь со знакомыми: в общине это были представители их собственной локальной группы и, возможно, других ближайших локальных групп. Привязанность людей к определенному общему участку в пределах территории – «своей территории» – сама по себе могла быть связующим звеном. Даже в Гомбе группировки формировались вокруг шимпанзе, предпочитавших тот же клочок земли. Высокая вероятность соответствия человеческих фракций участкам, где люди проводили бо́льшую часть времени, определяется тем, что распространение новомодных маркеров осуществлялось из места их происхождения; из-за такой диффузии фракции охотников-собирателей, как и многие современные культурные различия, были региональными.

Разные фракции не обязательно должны были враждовать, и определенно противоборство начиналось не сразу. Как и шимпанзе в Гомбе, которые сначала общались, люди по-прежнему отождествляли себя с исходным взаимосвязанным обществом. Не так давно у вальбири существовало четыре подгруппы, которые были в хороших отношениях, при этом мечты и ритуалы у каждой подгруппы принимали собственную форму, а команчи распались на три фракции с собственными малыми диалектами, танцами и военными союзами[826]. Принимая во внимание, что человеческий мозг относится к обществам как к биологическим видам, на мой взгляд, мы трактуем такое разнообразие внутри общества во многом так же, как различия в пределах вида животных: например, породы собак мы (и, оказывается, собаки тоже) считаем вариациями на одну тему; точно так же мы воспринимаем членов других фракций в пределах нашего общества – как варианты нашего собственного «вида»[827].