– Да, но эту церковь пока еще не утвердили в государственном совете…

– А что скажет пастор? Не пора ли ему уже выразить об этом свое мнение?

– Да ради бога. Преподобный Ауртни, просим.

Усач взошел на трибуну и произнес речь, которой бы позавидовали политики всех времен. Разумеется, он понимал, что люди сердятся, и такая реакция не была для него неожиданностью; он, мол, сначала сам рассердился, потому что с ним никто не посоветовался («А они сказали, что получили у вас разрешение!» – перебили его криком), совсем никто, но, разумеется, положение здесь сложное, прямо сказать – незавидное, ведь что сделано, то сделано, и сейчас эту постройку не назовешь незаконченной («А незаконной как раз назовешь!»); а потом пастор спросил, не все ли равно, откуда приходит хорошее (гвалт), и подытожил: мол, это дело требует более тщательного рассмотрения, особенно – его юридические аспекты, в первую очередь – те, что касаются международного права и нашего положения как страны, находящейся в унии с Данией, и Норвегии – как страны, находящейся в унии со Швецией, – и таким образом, оказывается, что вопрос здесь крайне сложный.

– В досках и плотницком метре ничего сложного нет!

Казалось, этому аргументу из зала зааплодировали – но нет, это был всего лишь стук норвежских молотков, доносившийся снаружи, из весеннего вечера, из стремительно возводимого склада в конце Косы.

Бесподбородый Магнус с Верхнего Обвала после этого заговорил с места:

– А кто-нибудь удосужился спросить добрую страну, которая владычествует над нами: такое вообще законно? Чтоб приезжали всякие норвежцы… располагались тут как у себя дома? То есть разве на это не нужно разрешение от датчан?

Это замечание было без сомнения ценным. Однако никто не посчитал себя в состоянии оценить это положение: специалистов по международному праву здесь не хватало. В конце концов из толпы собравшихся поднялся толстобрюхий мужчина в летах и заговорил на норвежском, который в его устах изо всех сил старался походить на исландский. Единственным, что снижало эффект от этих усилий, было подвыпившее заплетание языка. Это был китовый сторож Эгертбрандсен:

– Дорогие друзья. Мои дорогие исландские друзья… Я не понимаю, в чем вопрос. Тут нет церкви, она улетела с ветром. То есть церковь тут нужна, потому что людям где-то надо… молиться, креститься, конфирмоваться, погребаться, жениться. Я слышал, что сейчас в хреппе девятеро некрещеных детей. Так дело, конечно, не пойдет. Совсем не пойдет. Ведь самое главное у нас – это чтоб церковь тут появилась, а откуда она появится – это уже второстепенное. С таким же успехом мы могли бы обсуждать на этом собрании, подул ли тот ветер, который унес нашу церковь, из ноздрей Бога или Дьявола. А я скажу как написано: Господь дал – Господь взял, а сейчас он хочет дать нам церковь. За это прежде всего надо сказать спасибо – так или не так? Иначе это будет называться неблагодарностью. Честно признаться, на ум здесь приходит выражение «гордость убогих». Да, гордость убогих. А с этой пакостью бороться, конечно же, очень трудно. Потому что первый шаг из убогости как раз заключается в том, чтоб осознать свое положение. Тот человек, который упал в открытую могилу – он, конечно же, осознает свое положение. И даже если кто-то на краю обрыва над ним улыбается, он все равно не позволит гордости оттолкнуть протянутую ему руку помощи. Но, по-моему, здесь все-таки собрались люди, которым нравится в этой могиле и которые хотят и дальше в ней сидеть. Это понятно… Тот, кто живет в могиле, конечно, предпочтет сидеть в ней один. Ну, пока мимо не пройдет какой-нибудь датчанин!