– Мы: я и капитан «Аттилы», господин Лауритсен… мы ударили по рукам и договорились на десять…

– Десять крон?!

– Десять тысяч крон за лето.

Слова «десять тысяч» накрыли зал как безмолвный взрыв, людям потребовалось несколько секунд, чтоб осознать эту сумму, несколько минут – чтоб поверить в нее, несколько дней – чтоб переварить. Таких величин тут не знали. За такие деньги можно купить три церкви, пять акулоловных судов, сотню коров! И хотя хреппоправитель целых две недели никому не сообщал этих сведений – буквально «сидел» на них (хотя как раз спокойно ему не сиделось), он только сейчас осознал свой поступок – когда увидел лица земляков – эти в упор смотрящие молчащие глаза – и оценил произведенное впечатление – которое чаще всего выражалось почесыванием в затылке.

«Десять тысяч» – такой кусок годился для пасти этого фьорда.

Глава 6 Космический путешественник

Глава 6

Космический путешественник

Исторические события всегда совершаются одновременно и медленно, и быстро. Обычно у них есть никем не замечаемая предыстория, они плывут под водой до нужной даты и там выныривают, поднимая над поверхностью свою историческую голову. Ничто не возникает на пустом месте. Но если читать историю с дальнего расстояния, становится ясно, что большим событиям невозможно полностью скрыться в реке времени, и обычно людям делаются предупреждения: дважды, трижды, четырежды, но об этом всегда начисто забывают, когда доходит до самого судьбоносного мига: он всегда захватывает всех врасплох. И люди стоят, оцепенев от удивления, перед значительным событием, которое величественно ступает на берег в сапогах истории: высокое, светловолосое, солено-загорелое, красивое – и у мужчин прихватывает живот, а у женщин слабеют колени.

Арне Мандаль был таков, каким подобает быть космонавту, когда он ступает на неизвестную планету: блистателен, как киногерой, за которого женщины горой, и повадка – как у предводителя. Светловолосый, длинноногий, длиннорукий, лет тридцати. Он был родом с западного побережья Норвегии из города Вставанькер [118] – примерно из тех же весей, где воспитывался первый поселенец в Исландии, Ингольв Арнарсон, – и правил ладьей по прозванию «Марсей».

Тогда Исландия была островом Марсом.

Это было восьмого числа июля месяца, и на небе, и на море царило солнечное ликование. Пастухи с окраинных хуторов во фьорде, Гест со товарищи, перекрикивались по склонам, пока их голоса не докатились до Косы, где сейчас стояла полностью возведенная церковь – новенькая, некрашеная и немного нереальная, на целый придел больше старой. И вскоре все, кто только был способен передвигать ноги, спустились на причал и на взморье, – все, кроме хреппоправителя, торговца и пастора, занятых своим еженедельным собранием, на котором обсуждались меры действия при грозящем фьорду периоде изобилия. Целых семь недель пастушки́ не сводили глаз с устья фьорда и ждали, когда же вернется великан «Аттила», – и это ожидание гарантировало им каждодневное разочарование: паруса на горизонте всегда оказывались не чем иным, как до ужаса будничными акулоловными судами, тресколовными сундуками, пароходами, кораблями, курсирующими вдоль побережья, или теми неопределенными шхунами, которых всегда полным-полно во всех морях с тех самых пор, как человек впервые отважился выйти в море, и про которые никто не знает, откуда они и куда держат путь, и, кажется, вперед их гонит лишь одна бесцельность.