Когда репетиция закончилась, жара накатила с новой силой. Приближался полдень, я вышла на улицу. Нюта с Кариной курили у скамейки, я кивнула им и пошла по дороге, будто знала, куда идти, хотя на самом деле мне надо было ждать бабушку Таю на крыльце. Дорога была пустая, ни одной машины. Тихо, даже листва замерла.

Надо рассказать бабушке Тае про шаги, попросить ее не засыпать ночью. Но мне было стыдно. Вера Павловна сказала, что бабушка Тая смелая. Она пережила смерть сына, пожар, кто знает, что еще, а я ничего в жизни не видела, тут бабушка Тая права. Пугаюсь любого шороха. К тому же между нами что-то поломалось.

Я шла по дороге, и на фоне полуденной тишины в моей голове стучали шаги. Не мои, ночные. Если останусь в избе, то поседею от страха в лучшем случае, в худшем – сердце остановится. Замрет в ту же секунду, когда услышу первый шаг. Я не думала о том, чтобы встать, выйти туда и посмотреть. В те две ночи я не могла даже шевельнуться – меня сковал страх. Впервые я поняла, что означают эти слова. Страх и правда может сковать. Когда ты тонешь, ты тонешь молча, не шевелясь уходишь под воду. Когда тебе страшно, ты умираешь от страха молча, тоже не в силах шелохнуться. Что я ожидала увидеть там? Чертика с копытцами? Домового? Мужчину, который потерялся в лесу, скорее всего, погиб и теперь явился мне? Или собственного отца? Я не представляла, что там могло быть, кто там мог быть. Страх неизвестности был сильнее всего, и я не знала, как себя вести, чтобы его побороть. Единственное логичное решение было невозможным. Оставалось то, что оставалось. Либо умереть от страха. Либо снова сбежать в белую ночь, прочь из темной избы.

Я обернулась к Дому народного творчества и увидела, что Нюта осталась одна. Я вспомнила, что она сказала тогда про моего отца. Я направилась к ней. Она что-то знала о моем отце, она могла мне рассказать. Я побежала.

– Нюта! – окликнула я ее.

Нюта затушила сигарету, встала со скамейки, собираясь уходить.

– Погоди, пожалуйста! Скажи, ты что-нибудь знаешь о моем отце? О том, как он умер.

Нюта нахмурилась:

– А ты что ж, не знаешь?

– Ведь неизвестно, как он умер?

– Ну, кому неизвестно, а кому и так все ясно.

– Что ясно?

– Ты про него реально не знаешь?

– Почти ничего не знаю, да. Скажи, что знаешь ты. Прошу.

Нюта пристально на меня посмотрела. А потом подняла руку и коснулась моих волос:

– Что ты сделала со своими волосами? Они ж у тебя длинные были. С ума сошла?

Я отдернула ее руку. Нюта сжала ее в кулак и засунула в карман платья.

– Бухал он. По пьяни в реку полез, вот и утонул.

– Бухал?

– С соседом бабы Таи, другом своим. Они заваливались к нам.

– К вам домой?

– Папаша твой… – Нюта оглянулась, достала пачку и вытащила сигарету. Бордовый лак на ее ногтях был сколот. – Папаша твой ничем от моего не отличался.

– В каком смысле?

– Слушай. Они вечно тонут. Ничего особенного в этом нет, – она щелкнула зажигалкой.

– Кто они?

– Алкаши, – сказала Нюта и выпустила дым мне в лицо.

* * *

Вечером бабушка Тая отпустила меня на берег, сказала возвращаться через час или она пойдет меня искать. Не сказала, приказала. Я промолчала. Промолчала, что знаю об отце.

Я бежала вниз по склону, чтобы не терять ни секунды, затем по пляжу туда, где Матвей, как всегда, уже ждал меня, расстелив плед. Я видела, как он сначала улыбался, потом лицо его изменилось, он нахмурился, гадая, почему я так несусь. Вчера я точно так же бежала, но совсем другой повод был написан у меня на лице.

Как только я приземлилась на плед, я зашептала, не дав Матвею даже поздороваться:

– Поедем к тебе. На лодке до Суры.

Весь свой путь до берега я оглядывалась и сейчас тоже озиралась по сторонам, думала, что Алексей выпрыгнет из кустов и не даст моему плану сбыться.

– Что-то случилось? – спросил Матвей.

Бабушка не должна найти меня, когда через час придет на этот берег, чтобы забрать домой. Я торопилась, но Матвей запереживал, стал спорить. На это не было времени, поэтому пришлось соврать. Вернее так, я почти не врала, только умолчала о том, что бабушка Тая тоже все знает.

– За нами следит Алексей.

– Откуда ты знаешь?

– Он расскажет бабушке, что я ночую здесь.

– Но чем поможет то, что мы уедем?

Мне хотелось плакать от беспомощности.

– Я боюсь его, хочу уехать с тобой. Боюсь тут оставаться и боюсь оставаться дома с бабушкой вдвоем.

– Так. Ладно, хорошо. Мы уедем. Только ты справишься? Не боишься ночью плыть по реке?

– Больше реки я не боюсь.

Матвей удивленно посмотрел на меня, но промолчал. Он стал собирать свои краски, альбомы, наш плед. Мы вытащили лодку, пришлось зайти в реку по колено. Матвей помог мне забраться, сел сам и стал грести. Он сказал, что привезет меня завтра рано утром, чтобы я вернулась домой как обычно до бабушкиного будильника. Я не сказала, что это уже не важно, только кивнула.

Греб он быстро, мы напряженно молчали, а я постоянно оглядывалась на берег Лавелы, пока она не скрылась за вторым поворотом. Каждый раз мне казалось, что кто-то там есть, кто-то стоит и смотрит на нас с обрыва. Алексей, Антонина, бабушка Тая, мой отец, девушка по имени Ла. Их фигуры мелькали в моем сознании, но Матвей сказал, что никого там не видно, просто кусты колышутся от ветра. Но ветра сегодня не было ни днем, ни вечером.

На полпути я пожалела, а когда мы причалили к берегу Суры, чуть не попросила вернуть меня в Лавелу, но, как и с поездкой на Пинегу, обратный ход дать я не могла.

Матвей сказал, что хозяйка гостевого дома, старуха из моего поезда, ложилась рано, поэтому пройти незамеченной я смогу без проблем. Но на всякий случай он сначала зашел один проверить, чист ли наш путь. Я стояла под серым небом Суры, в нескольких домах от храма. Секунды растягивались, где-то позади я услышала стук калитки, я была уверена, что сейчас нас раскусят, кто-то подойдет и спросит, кто я и что здесь делаю так поздно, не надо ли мне быть в Лавеле. Я готова была сама кинуться назад к реке, ведь я еще не зашла слишком далеко. Но больше до меня не доносилось ни звука, пока из-за двери не выглянул Матвей. Он поманил меня внутрь, и я вошла в темный дом, скрипя половицами, со сжавшимся сердцем.

Мы крались по коридору, стыд огромной черной тенью крался вслед за мной. Когда мы вошли в комнату Матвея, стыд проскочил за нами. Он был третьим лишним, но я сама его привела.

Я спросила:

– Думаешь, мы делаем что-то плохое? – спросила я, так и стоя у двери.

– Аля, все в порядке, мы ничего плохого не делаем.

– Я боюсь, что нас поймают.

– Поймают за чем? Мы взрослые люди. Имеем право быть вместе. Это не летний лагерь, а мы не подростки, сбежавшие с тихого часа.

– Чувствую я себя именно так. Хотя я никогда не была в лагере.

– Все в порядке.

– Бабушка Тая меня убьет.

– Бабушка тебя поймет. Ты бы видела себя там, на берегу. Тебя трясло от страха.

Мне казалось, что меня и сейчас трясет.

– Ты прав.

– Тебе надо успокоиться, поговорить с бабушкой об Алексее.

– Ты прав, – повторила я. Хотелось кусать ногти, губы.

Я села на постель. Белье было белоснежное, чистое, пахло стиральным порошком. Как давно я не спала на мягком матрасе, на подушке, на свежем постельном белье. Меня потянуло лечь, я положила голову на подушку, в щеку воткнулся острый кончик перышка, я вытянула его и стала водить пушистой стороной по лицу.

– Я уже и забыла, как хорошо в кровати.

Я закрыла глаза, услышала, как Матвей снимал джинсы и футболку, кровать прогнулась под тяжестью его тела, он лег рядом. Мы спали вместе не одну ночь, но по-настоящему легли вместе будто только сейчас.

– Точно. Сто лет не спал в кровати, – сказал Матвей.

– Я была уверена, что хорошо высыпаюсь. Свежий воздух, шум реки. Но теперь мне кажется, что всю эту неделю я не спала ни ночи.

– Мне тоже так кажется. Я очень устал.

– Я тоже.

Заснули мы буквально через секунду и проспали целую вечность – ночь и половину следующего дня. Когда я проснулась, солнечные лучи светили так ярко, что больно было открывать глаза. Мне было паршиво. По щекам полились слезы. Возвращаться не хотелось, репетицию я пропустила, а бабушка Тая уже наверняка позвонила моей маме. Завтра меня вернут в Архангельск. Иза уже выехала за мной. Это нетрудно, тем более она уже здесь была.

– Аля, ты плачешь? – услышала я.

Я повернулась, Матвей смотрел на меня одним глазом, второй щурился на солнце, пальцами он перебирал мои короткие волосы, я этого даже не заметила.

– Я узнала, что мой отец был алкоголиком и утонул по пьяни.

– Бабушка сказала?

– Нет. Девочка с репетиции.

– Ты веришь?

– Да, наверное. Не зря ведь мне про него ничего не рассказывали, верно?

– Пожалуй. Как ты?

– Не знаю. Бабушка Тая… Не знаю, как к ней теперь относиться.

– А что это поменяло?

– Не знаю. Она ничего не сделала. Не помогла.

– А что она могла сделать? Это сложнее, чем ты думаешь. У моей мамы тоже проблемы. С алкоголем.

Я приподнялась, оперлась на локоть и посмотрела на Матвея.

– Правда? Ты не говорил.

– Она пьет почти каждый день. Бокал-два за ужином. Не напивается, а иногда и напивается, но не так, как обычные алкоголики. Отец орет. Она еще больше пьет. Она говорит, это потому, что он не дает ей работать. Она сидит дома, сколько я себя помню. Но раньше она занималась мной. Теперь я вырос, переехал, и ей стало скучно, одиноко. Она играет на айпаде, смотрит детективы. Иногда читает любовные романы. Пьет. Один раз я нашел ее в блевотине.