– Какой ужас. Сколько тебе было?

– Это было на этих майских праздниках, когда я к ним приезжал.

– Мне так жаль.

– Я чувствую свою вину. Наверное, твоя бабушка тоже ее чувствует.

– Да, наверное, ты прав.

– Ладно, надо собираться. Отвезти тебя домой.

Я понимала, что после этого разговора не могу сейчас с ним разлучиться, не могу оставить его одного.

– Может, хочешь искупаться? – предложила я.

– Искупаться? Ты серьезно?

– Да. Я больше не боюсь.

– Хорошо. Пошли, – улыбнулся Матвей.

Мы незаметно выбрались из дома и отправились на берег, где вчера оставили лодку.

– Тебе не надо на работу? – спросила я.

– Надо, но можно попозже прийти. Я тебя отвезу.

– Все хорошо будет?

– Да, – сказал он и взял меня за руку.

Мы шли по дороге, по которой когда-то ходила из школы моя бабушка, я была уверена, что это именно та дорога, что где-то здесь бабушка Тая видела русалку. Может быть, эта русалка до сих пор здесь живет и плавает где-то неподалеку.

Мы зашли в воду, как в ту нашу пятницу, прямо в одежде. Мы вместе зашли и вместе поплыли. На этот раз Матвей кружился вокруг меня. В Суре берег был чище, песок мягче, водорослей и тины не видно. Вставать на дно было приятно, я зарывала ноги в песок и не боялась, что меня кто-то схватит, я даже пару раз нырнула. Мы поплавали немного вдоль берега, а потом пришло время возвращаться. Оттягивать я больше не могла.

Лодка несла нас в сторону Лавелы. Я уплывала из Суры, но мне казалось, что я покидаю Пинегу. Покидаю Матвея, бабушку Таю, Веру Павловну, Нину, Карину и Нюту. Покидаю Антонину.

Мы подъезжали к повороту, когда Матвей сказал:

– Ты готова?

– К чему?

– К тому, что я скажу.

– Не понимаю.

– Я люблю тебя.

– Матвей, – я была счастлива и одновременно чувствовала боль, потому что не знала, что будет дальше, что нас с ним ждет, но явно не коммуналка в Петербурге, по крайней мере следующие два года.

– Не вовремя?

– Я тоже тебя люблю, – сказала я и отвернулась, потому что он был счастлив, а я не умела быть счастливой и сразу начинала плакать, когда мне хорошо.

Он потянулся ко мне через лодку и поцеловал в щеку. Я выскочила и пошла к берегу.

– Встретимся завтра! Если что, приходи к нам домой! – крикнула я на прощание.

С каждым шагом, пока я взбиралась вверх по холму, чувство вины и беспокойства растекалось по телу и все сильнее ударяло в голову. Я наказывала бабушку Таю совершенно несправедливо и не знала, как теперь просить у нее прощения. Мне стало казаться, что я совершила страшное, непоправимое.

С колотящимся сердцем я подошла к дому. К входной двери в избу была приставлена палка – значит, бабушка куда-то ушла. На всякий случай я проверила, точно ли ее нет дома, потом заглянула в баню. Решила дойти до продуктового – там ее тоже не оказалось. Сходила к обрыву посмотреть на берег. Оставшийся вариант я даже не рассматривала – зайти к соседям и спросить, где бабушка Тая. «Нива» стояла у поленницы, но это ничего не значило, Алексей на ней почти не ездил с тех пор, как снова начал пить. Она потеряла цвет из-за засохшей грязи. Боковое стекло треснуло. Это все последствия бури.

Я немного посидела на крыльце, опять зашла в дом и обошла каждый его уголок, будто бабушка могла закатиться куда-то под кровать или трюмо. Проверила баню, огород, снова подошла к обрыву, но спускаться не стала, боялась отходить далеко от дома. На обрыве я повторила рисунок танца, чтобы хоть на чем-то сосредоточиться, хоть чем-то себя занять. Мне хотелось сделать что-то хорошее, что-то полезное. Что-то такое, что искупит все мои поступки.

Тогда я направилась к соседскому дому. Где-то недалеко одобрительно промычала корова. Я тихо постучала и вошла. Пахло рыбой. Обувь я решила не снимать и осторожно заглянула на кухню. На столе рядом со скомканным полотенцем для посуды лежала отрубленная голова зубастой щуки. Антонина что-то говорила в тот вечер про щуку. Рядом громоздилась грязная посуда, на полу стояли бутылки.

– Кто-нибудь есть дома? – вполголоса спросила я.

Никто не ответил, я прислушалась. На липучке у открытого окна жужжали мухи. Еще что-то жужжало, и я не сразу догадалась, что это холодильник. Электричество. Его все-таки дали. А я так привыкла к глухой первобытной тишине. Что-то заскрипело в глубине дома, там, где я уже бывала, там, где стояла кровать, на которой мы удерживали Антонину.

– Антонина? Это Аля, – уже чуть громче сказала я.

Я медленно шарила по кухне глазами и не сразу заметила в темном проеме Антонину. Я вздрогнула. Она будто всегда тут и стояла, как истукан, половина лица в тени. Ее морщины были похожи на трещины на дереве, а волосы, как когда-то у меня, были спутаны в клочья. На ее ночнушке коричневели пятна, может быть, от супа или от рвоты. Она сморщилась и стала ковыряться пальцами в зубах.

– Кости, – пояснила она.

– Антонина, я пришла сказать, что помогу вам.

Ее лицо вытянулось. Она прижала руки к впалым щекам, а потом запустила пальцы в волосы, как грабли в густую траву. Я думала, она начнет их вырывать, такими напряженными казались ее движения, но она так и осталась стоять, впутав пальцы в гнездо седых волос.

– Поможешь?

Я кивнула.

– Спасибо тебе, – зашептала она.

– Может, вам и сейчас помочь прибрать здесь? Я приберу, – сказала я, оглядываясь.

– Нет-нет, я сама! Сама! – почти закричала она и заметалась по кухне. – Не смотри, не смотри! Уходи! Уходи! Прошу!

– Ладно. Извините, – я немного помялось между кухней и коридором. – Скоро увидимся. Мы с бабушкой Таей придем к вам.

Антонина уже не слушала меня, а гремела бутылками. Мне было ее ужасно жаль, но я поняла, что ей стыдно так же, как и мне. Мы обе хотели остаться одни, чтобы никто больше не видел нашего стыда. Я тихо вышла из соседского дома, аккуратно закрыв за собой дверь.

Глава 21

Глава 21

Антонина

Волосы – что гнездо сороки. Смотрю на себя в зеркало и почти ничего не вижу – одна муть передо мной, пыль налипла толстым пушистым слоем так, что не отмоешь.

Сороки строят гнезда-шары, с круглой крышей. Так их точно никто не достанет, не украдет их птенцов. Сороки умные. Строят не одно гнездо, а сразу семь. Сбивают хищника со следа.

Волосы спутались в круглый шар, грязные пряди склеились, теперь уже и на волосы-то это не похоже. Обкорнать, как у Егоровой дочки Али. Да пойти на это не могу. Снова не могу.

Были у меня когда-то волосы так волосы. Но становятся они все короче, будто растут внутрь головы, а не наружу. Знаю я, кто их пожирает, втягивает обратно. Тот, кто давно во мне сидит. Он и волосы мои пожирает, и тело мое из-за него скукоживается да иссушается.

А раньше Снежная Баба всегда плела мне три косы – Бог-Отец, Бог-Сын и Святой Дух, говорила она. Сколько ж мне тогда было? Не помню. Но Снежную Бабу я любила больше всех на свете. И сейчас больше всех люблю. Помню, как пришла она к нам. Сидела на крылечке и раскачивалась, снегом ее запорошило. Жуткая метель тогда была. Мать вышла к ней, спросила, чего это она и кто. А та сказала, что не помнит, метелью ее сюда нанесло и нет у нее больше дома, пойти некуда, только снегом стать да сойти по весне. Мать сказала, что сказок таких она не понимает, но впустила Снежную Бабу к нам и отогрела. Я смотрела на ее почерневшие от холода пальцы ног и мерзла сама до мурашек, руками еле двигала, будто в самом деле тоже отморозила. Подошла к Снежной Бабе вместе погреться у печи. Мать готовила нам что-то, помню, пахло так вкусно, что слюной весь рот заполнился. Снежная Баба была очень печальна, и я погладила ее по голове, как делала мама, когда грустно было мне. Снежная Баба посмотрела на меня и улыбнулась, сказала, что я ее ангел-хранитель, а я не знала, что это такое, даже не слышала слов таких. Снежная Баба сказала не говорить это матери, мало ли что, а я и не запомнила, что именно не говорить. Это потом я уже узнала от нее про ангелов, про Бога-Отца, Бога-Сына и Святого Духа.

Долго у нас Снежная Баба оттаивала, всю зиму. А потом мать сказала, что ей надо идти на работу. Но пришла весна, и я боялась, если Снежная Баба выйдет на улицу, встанет под чуть теплое низкое солнце, то растает совсем. Тогда я уже ее полюбила, а больше всего ее сказки. Она говорила, что еще не все потеряно, ведь остался город называться Архангельском. В честь Архангела Михаила. Потеряно не все, а что потеряно, ангелы-хранители берегут.

Снежная Баба вышла на работу, плела мне три косицы. Потом Снежная Баба умерла, и я стала плести себе одну косу. Потом я вышла замуж и плела две косы, как замужняя. Одна коса – для мужа, другая – для Бога. Только никому не говорила, для кого косы мои растут. Потом муж умер, я тогда-то волосы и состригла. Горе свое показать хотела, дура набитая. Только накликала горя. Хлебали мы его потом поварешками, заесть нечем было, только горе и ели. Уж больше не выдерживаю, по чайной ложке теперь пью, и всю жизнь мне его еще пить, да Леше, да Тае, да Верочке нашей.

Смотрю в зеркало, провожу пальцем по лицу. Тонет палец в глубоких морщинах моих. Лицо стянуло еще больше, тоже усыхает, липнет к самому черепу. Икота ест меня, а я три дня не ела. Не ела я с тех пор, как Егорова дочка пожаловала да сказала, что поможет. После еще Тая пришла, тоже говорила, что внучка ее икоту изгонит. Есть мне нельзя, чтобы все получилось. Икота слабенькой должна быть. И так я ей щуку дала, чтобы замолчала. Молиться снова не разрешала мне. А кто я без молитвы? Снежную Бабу кто еще помянет, как не я.