– Его многие здесь знали.
– Верно. Но тебе достались его глаза и нос. Он все равно с тобой. В воспоминаниях твоей мамы.
– Глаза и нос… А вдруг мне досталась и его болезнь?
– Я уверена, что нет, – она бросила взгляд на мой квас, чтобы убедиться, что там именно он.
– Мама мне ничего о нем не рассказывала. Я ничего о нем не знаю.
– Думаю, еще расскажет. Просто она или ты не были к этому разговору готовы.
– Она никогда не будет готова.
– А ты сама спрашивала ее?
– Нет.
– Тогда, может быть, она готова. Но не уверена, готова ли ты.
Вера Павловна все-таки коснулась моего плеча, ее рука была теплой. Когда она убрала ладонь, моя кожа покрылась мурашками. Теперь точно можно было сказать, что похолодало, что лето заканчивается. Солнце садилось. Волейбольный мячик лежал на песке, Матвей поднял руку и дал кому-то «пять». Его команда выиграла. Я улыбнулась и похлопала парню, которого любила.
* * *
В тот день солнце соскользнуло за лес на том берегу куда раньше, чем обычно. А значит, времени у меня было немного. Мы с бабушкой Таей и Матвеем вернулись в Лавелу и хотели вместе поужинать. Бабушка Тая пообещала нам тушеную треску с картошкой. Она разделывала рыбу, Матвей сел чистить клубни, а я сказала, что хочу зайти к Антонине. Из забитых фанерой окон меня все равно было не видно, поэтому, не скрываясь, я сразу спустилась с обрыва к реке. Лодка Матвея была, как всегда, вытащена на берег. Под ней лежали бревна с приделанной к ним половинкой металлической трубы. Кто-то из Суры смастерил эту конструкцию для Матвея, чтобы лодку можно было легко затаскивать на берег и спускать на воду. Я подтолкнула лодку, и та легко покатилась по трубе, как по рельсам.
Я погребла, и это помогло мне согреться. Я не стала надевать на себя много одежды, чтобы бабушка Тая с Матвеем ничего не подумали, и теперь пожалела об этом. С собой я взяла листочек, на который переписала заговор, и телефон. Карманы ветровки я заранее набила конфетами, чтобы раскидать их так же, как в тот раз с Матвеем.
Я впервые была на реке одна. Одна наедине со своим отцом. Когда я поняла, что меня не увидеть с берега Лавелы и уже точно не догнать, вопреки ожиданиям мне стало страшно. Снова страшно из-за воды. Не отрывая взгляда от весел, я продвигалась все выше по реке. Я была уверена, если посмотреть вдаль или на берег, вода вокруг изменится и мои весла больше не выйдут на поверхность, они во что-то упрутся, застрянут, вырвутся из моих рук, и я останусь на середине реки без шанса добраться до берега. Эффект наблюдателя. Пока я смотрела, как весла всплывают и погружаются вновь, я контролировала ситуацию. Так я добралась до Осаново.
По деревне из леса туманом растеклась тишина. Я старалась ее не нарушать. Было ощущение, что я прокралась сюда тайком, что я не должна здесь находиться. Деревня, как и Лавела, пережила бурю, только в Лавеле порядок уже навели, здесь же убраться было некому. А тем временем ветер вывернул избы наизнанку, вытряхнул из них все содержимое. Все эти обломки вещей и тряпки, которые когда-то были одеждой, вызывали тревогу. Будто что-то заставило людей покинуть свои дома в спешке, и они бежали, хватали все, на что ляжет глаз, потом это все вываливалось у них из рук, но замешкаться и поднять свои вещи они не могли.
Я уже прошла почти всю деревню, как где-то за спиной услышала стук, будто хлопнула дверь. Даже не дверь, а калитка, звук мягкий, как от размокшей под дождем деревяшки. Но мне и этого было достаточно, чтобы сердце замерло на секунду, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Я побежала.
В ушах бился пульс, собственные шаги заглушали все остальное. Я не понимала, бежит кто-то за мной или нет, не останавливаясь, углублялась в чащу леса, забыв про конфеты, про яркие фантики, которые должны были вывести меня обратно. Когда я наконец обернулась, позади были только сосны – деревня скрылась где-то там, за заслоном из деревьев.
Я бежала дальше, просто наугад. Адреналин подгонял меня – если остановлюсь, то умру.
Закололо бок, я никогда не умела правильно дышать во время бега. И когда бежать стало совсем невыносимо, когда воздух стал колючим и драл горло, я остановилась. В глазах потемнело, закружилась голова. Ее сдавливало со всех сторон, лоб был весь мокрый от пота, я расстегнула куртку и легла на землю, закрыв глаза. Шум в ушах по-прежнему мешал прислушиваться, я хотела дать себе отдохнуть, прежде чем искать идолов.
Вдруг надо мной нависла тень. Сумерки наступили, солнце окончательно зашло за горизонт, решила я, но глаза открыть не успела – резкая боль проткнула висок. Ногти впились в землю, которая стала проваливаться подо мной. Меня затошнило, голова и все тело закачались, как на волнах. Все ощущения сначала померкли, а потом пропали вовсе.
В глазах метались искорки, как стайка мошек, и, когда они расступились, я увидела, что уже не в лесу, а в своей комнате в Архангельске и надо мной склонилась мама. На ней очки для чтения, значит, она только что оторвалась от книги. Наверное, я ей снова помешала. Но она не хмурилась, улыбалась, была рада, что я пришла в себя, что я наконец дома. Я хотела встать, но не могла, ужасно болел висок. На секунду я подумала, что мне делали операцию, но какую операцию, вспомнить не могла. Потом поняла, что мне, наверное, пришили чужие волосы, ведь я лишилась своих. Наверное, это Иза настояла, не смогла смириться с тем, как я теперь выгляжу. Я хотела сказать что-то, но из горла вышел только хрип, тело болело, возможно, меня привязали к кровати, но зачем? Может быть, я сошла с ума? Может быть, в меня вселился дьявол и его изгоняют, и для этого привязали меня к кровати, чтобы я не бегала по потолку, как девочка в том старом страшном кино? Или во мне сидит икота?
– Я дома? – спросила я.
– Нет, – почему-то сказала мама, хотя я видела позади нее свои обои. Те самые, которые я теперь ненавидела.
– А где?
Мама приложила руку к моему лицу. Оно было теплое, а мамина рука холодная. Я задрожала, и мама отдернула ладонь. Будто это я была ледышкой.
– Ты думаешь, это твой дом? – спросила она.
– А где мой дом?
Мама сняла очки и вдруг стала расплываться, словно очки сняли с меня, а может быть, в моих глазах стояли слезы и размывали все вокруг. Я пыталась их сморгнуть, но не могла. Сначала мамин силуэт дрожал и расползался, потом начал отдаляться, уменьшаться и терять очертания, вокруг становилось все темнее и темнее. Я погружалась в воду.
Я попыталась что-то сказать, но только набрала в рот воды. Легкие раздувались, набухали и тяжелели. Я уходила на глубину. Вокруг совсем стемнело, и силуэт мамы пропал, надо мной сомкнулась темнота. Холод сковывал движения, но я попыталась перевернуться, чтобы увидеть, куда я погружалась и что меня ждало. Пока я поворачивалась, я потеряла ощущение пространства, перестала понимать, где верх, где низ, а где бок. Вокруг только густая чернильная тьма, и непонятно, есть ли у нее дно, близко оно или еще далеко. Я огляделась по сторонам и поняла, что больше не замечаю погружения, возможно, я зависла, вода изменила плотность. Я подумала, что где-то здесь должен быть мой отец, и я вот-вот смогу с ним поговорить, узнать, что с ним, рассказать об этом маме, рассказать, что у него все хорошо, просто он остался в этом мире, где сейчас была и я.
Ничего не происходило, отца не было. Его не было в реке. А я в это время не видела даже своих вытянутых вперед рук и ног под собой, которыми пыталась грести, рассекать темноту. Я поняла, что и мне надо выбираться, надо возвращаться домой.
* * *
Я пришла в себя. Не дома, не в реке. Я все еще была в лесу. По-прежнему боль колотилась в виске, тело задеревенело, мышцы болели от гребли и бега, а может быть, кости ломило от холода. Бабушка Тая и Матвей наверняка меня ищут. Они заметили, что нет лодки, узнали, что она в Осаново, а значит, я в лесу с идолами. Они уже ищут меня. Но я ничего не слышала, если кто-то и искал меня, то он был еще очень и очень далеко. Глупая идея, надо было объяснить все Матвею, не убегать, попросить его снова сходить со мной в этот бор. Даже бабушка Тая не отказала бы помочь мне все исправить. Но мне хотелось решить все самой. Я подумала, что у меня на это достаточно сил.
Лес расплывался, будто я все еще смотрела на него сквозь воду, а может, это боль в виске отдавала в глазах. Все вокруг было мутным и тусклым. Напоминало картину по номерам, которую зачем-то купила мама, но так к ней и не притронулась. Мама. Я вздохнула глубоко, и студеный ночной воздух расчистил легкие, освободил от ощущения, что в них плещется темная вода.
Я свернулась калачиком, натянула рукава на руки, постаралась сморгнуть марево, и постепенно воздух стал прозрачным, картинка леса набрала резкость, но это не помогло – все вокруг было не так. Надо мной шуршала листва, сквозь нее свет летней северной ночи почти не проникал в чащу. Это был уже не бор. Может быть, я переплыла реку, может быть, я на другом берегу? Встать и искать выход из леса. Но даже шевельнуться было сложно. Листья все шушукались надо мной, их шелест был похож на шорох реки, к которому я уже привыкла. Он баюкал, как бурчание телевизора Изы по ночам. Хотелось спать, туман снова залепил глаза.